Моя здоровая рука рассеянно коснулась щетины на лице. Мне нужно было бы побриться, иначе это заняло бы даже больше времени, чем обычно. Некоторые участки были в большем беспорядке, чем другие. Способа сделать их ровными не было, и я заставил маму перестать делать это для меня. Чтобы привыкнуть к этому ощущению, не видя, потребовалось какое-то время.

«Какое тебе вообще до этого дело?»

Я закрыл глаза, чувствуя себя слишком уязвимым без рубашки. Я не мог видеть Грэйс, но и не хотел, чтобы она меня видела. Особенно когда мои эмоции были на пределе. Смотрела ли она на мои шрамы? На изуродованную кожу верхней части руки и левой стороны тела? Хмурилась ли она или смотрела с отвращением?

Меня это не должно было волновать. Она была моей сиделкой, и меня это не должно было волновать. Я должен был быть мужчиной и встретиться с этим с поднятой головой. Мне. Не следовало бы. Волноваться.

Но меня это волновало.

— Теперь давай снимем шорты.

Я не мог остановиться и не сказать эти слова, и неважно, как по-детски они звучали, мне нужно было знать.

— Насколько я тебе противен? По шкале от одного до десяти.

Она вздохнула и убрала мою руку в сторону, так чтобы она смогла добраться до моих шорт.

— Это не очень удачная шутка, Меррик.

— Я не шучу, Грэйс.

Она прекратила движение, но по-прежнему находилась близко ко мне. Я мог чувствовать на своей коже ее быстрое дыхание. На меня это так сильно действовало, я давно такого не чувствовал.

Должно быть, я чем-то заболел. Может быть, лихорадкой?

— В шкале нет надобности, потому что ты мне не противен. Ты покрыт шрамами, Меррик, а не разбит.

— Это одно и то же.

— Нет, — огрызнулась она.

Я опустил голову, надеясь, что мои глаза были близко от ее глаз или, по крайней мере, от ее лица.

— Тогда почему мне кажется, что это одно и то же?

Ее маленькая рука коснулась моей щеки, от тепла ее пальцев мне стало еще больнее. Она обхватила руками мой покрытый шрамами подбородок, прежде чем снова пробежаться пальцами по повреждённой коже уха. Я не мог дышать. Я и не хотел. До тех пор, пока этот момент не закончится. Ее нежные пальцы проследовали по шраму до глаза и по брови. Ее прикосновение казалось сокровенным, но скорее жалостливым.

Она тихо напевала себе под нос, пока кончики ее пальцев снова и снова двигались вниз к моему обросшему подбородку.

— Кажется, они такие, потому что ты еще не поправился. Кажется, будто твоя жизнь кончена, потому что ты так много потерял, и больно даже дышать, — она снова прикоснулась к моей щеке, и мне стало интересно, была ли это ее идея быть профессионалом, потому что я бы удвоил плату, если это было так.

— Грэйс... — выдохнул я.

— Быть покрытым шрамами, такими жуткими, не то же самое, что быть разрушенным. Только ты можешь разрушить себя, Меррик, и такого рода разрушение не оставляет видимых шрамов.

Я хотел что-то сказать, что-нибудь, что заставило бы ее увидеть меня как что-то другое, а не изуродованного человека, но я не мог думать об этом. Может быть, потому, что на самом деле она совсем не видела меня таким.

— Шорты, — сказала она и помогла мне подняться с кресла, чтобы она смогла снять их. Остались только боксеры, и я чувствовал, что она двигает мою коляску вперед, пока я не убедился, что нахожусь на небольшом расстоянии от двери.

— Я прикрою твои колени полотенцем и сниму твое белье, затем прикрою гипс и ногу.

Я кивнул, вздрогнув, когда полотенце прикрыло эрекцию, с которой я так ничего и не смог поделать. «Подумай о чем-нибудь грубом, Меррик».

Я вообразил себе все, что мог, что, возможно, сделало бы меня противным, но Грэйс нужно было бы уйти из дома, чтобы эти фантазии сработали как надо. Она все еще приятно пахла, и ее руки все еще были на мне. Клянусь, я был в состоянии возбуждения всю прошедшую неделю, и это начало доходить до меня. Ее крошечные руки сорвали мое белье, когда я немного попытался помочь ей и приподняться в коляске. Мягкое полотенце продолжало меня прикрывать, но я не мог перестать проверять рукой, чтобы удостовериться, что я не сделал из него палатку.

Грэйс была занята укутыванием руки и ноги. Вскоре она подняла меня с коляски. Я попытался ровно стоять на здоровой ноге, и, насколько это было возможно, переместить на нее вес, но я был слишком занят, пытаясь удержать полотенце.

— Помоги мне, Меррик. Не беспокойся о полотенце, я поняла, — сказала она, ее голос напрягся от усилий, когда она держала меня.

Несколько ворчливых звуков и стонов спустя, я наконец-то оказался на сиденье в душевой кабине, на мне не было ничего, кроме полотенца на коленях. Мы оба выдохлись, но я был в шоке, что ей вообще удалось поднять меня с коляски, не говоря уже о том, что она протащила меня через двери душевой кабинки.

— Как только мы освоимся с этим, будет легче, — промямлила она.

Моя нога была поднята и поставлена на что-то внутри душа, чего раньше там не было. — На чем моя нога?

Грэйс еще немного меня поправила и проверила, закрыты ли мои конечности, потом ответила.

— Я принесла еще одно сиденье из больницы, чтобы тебе было легче. Так ты немного устойчивее, поэтому ты можешь принимать душ сам, если захочешь.

Мои мышцы болели, в руке пульсировала боль, а боль в ноге была почти невыносима, но я не мог сосредоточиться на боли. Грэйс сделала так, что я получил возможность справиться со всем самостоятельно. Я не смог бы в полной мере отблагодарить ее за это.

— Спасибо? — сказал я, качая головой, когда это превратилось в вопрос.

— Ты уверен насчет этого? — поддразнила она, передавая снимающуюся насадку для душа. Папа установил ее за день до того, как они привезли меня домой, в надежде, что я однажды я воспользуюсь ей. До сих пор я едва ли прикоснулся к ней. Как только мои пальцы крепко обхватили ее, Грэйс ее отпустила.

— Да. Я ценю это, — признал я, делая акцент на искренности в моем голосе.

— Пожалуйста. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе облегчить передвижение и убедиться, что ты не слишком навредишь себе, делая это.

— Ты имеешь в виду тот вред, который я мог причинить этой дурацкой коляске?

— Именно, — сказала она, ее голос выдал улыбку. — Хотя, за последние пару дней ты управлял ею гораздо лучше, — она включила воду и настроила температуру, затем подняла мою руку и направила насадку к крюку на регулируемом штоке, убедившись, что вода нас не забрызгает. — Пока начнем с основного. Вот крюк. Если ты держишь насадку вниз за ручку, ты можешь почувствовать, как она скользит на крюке и можешь быть уверен, что она надежно закреплена.

Она показала мне несколько раз, прежде чем осталась довольна. С водой были трудности, но она заверила меня, что было бы лучше практиковаться таким образом, так как в основном я собирался принимать душ самостоятельно. Было странно заново учиться чему-то, никогда бы не подумал, что это будет необходимо, пока не потерял зрение.

Как только насадка была снова помещена на крюк, она выключила воду и подняла мою руку к полке рядом с штоком, направляя мои пальцы к паре бутылок.

— Шампунь в квадратной бутылке, — сообщила она мне и подождала, пока я пощупал форму бутылки достаточно, чтобы запомнить ее. Она переместила мою руку к другой бутылке: — Это гель для душа. Он круглый, — и снова она терпеливо ждала, пока я запомнил ее форму. — А вот мочалка. Я зайду в магазин сегодня вечером и куплю тебе губку. Она лучше намыливает, плюс, ее легче держать.

Она медленно двигала мою руку взад и веред, так чтобы я мог чувствовать, где все находится, затем она отпустила руку и ждала, пока я сделаю это сам. Из-за отсутствия ее прикосновения у меня отказал мозг, и с первой попытки я наткнулся на обе бутылки, с грохотом отправив их на пол. Она поставила их на место и велела мне попробовать снова. На этот раз я двигался медленнее и сам смог найти их, не уронив их снова.

— Ну, вот. Тебе просто нужно быть терпеливым по отношению к себе и окружению.