Наблюдение за миром в столь изощренной форме:

Кому давалось оно легко, наблюдение за миром?

Миллионы пернатых, забитых почем зря жертв птичьего гриппа. Пока в пух и прах забивают кур, человечество становится Свидетелем новых зараз: обезьяннего поноса, коровьего бешенства И просто собачьей чумки.

А чукчи? Каково им с оленями кочевать по снежным заносам? Каково переживать: полет частиц. Колебания вибрионов.

В северном сияньи. В сухом морозном воздухе оне не колеблются, а Просто внемлют — стоят над землей часами и внемлют. В офшорах Свежего вздоха. По сопкам Манчжурии. По заводям Байкала.

По тихим оврагам Евразии и у нас на чердаке —

Мириадами пылинок в золотом луче.

Для однозвучно звенящих колокольчиков,

Для полнозвучно звучащих муэдзинов,

Для многозвучно пиздящих парламентариев

Мы придумали кое-что, писатели и педерасты, — месть, сравнимую

С писком комара в тихой заводи Нила.

Мулаты и метисы, квартероны и манкурты, сектанты и подписанты — Все войдут в личный файл товарища О'Рейли.

Сие возмутительное слово взбередило воды у офшора, подняло Муть и выплеснуло на берег мириады мертвых комариных брюшек, Мириады сверкающих крылышек — ихтио-чешуйчато-сизокрылых.

Но даже промыв алкоголем мозги, всех их не узреть.

Наблюдение за миром продолжается. Только в сдвинуто призрачной Форме, где много тел манкуртов и квартеронов полощется

На свежем прибое.

Влажный снег падает на Мосфильмовскую улицу,

Затихает чей-то унылый вой над сталинским бараком,

И тухнут огни в кирпичном доме работников Мосфильма.

Чухрай только что снял «Сорок первый»,

И все верят в благо решений 20 съезда.

Припорошило снежком чью-то черную галошу,

И отпечатался чей-то крепкий шаг на снегу.

В Кремле закончился банкет,

Уносят грязные тарелки и фужеры.

Последняя «Победа» проезжает по Мосфильмовской,

Спят советские люди.

В речушке Сетунь

Смердят эфирные масла,

Просочившиеся из Дорхимзавода.

Этот надрывный запашок мы узнаем за версту

И продолжаем жить.

Вы посмотрите на завтрак американцев! Они едят все больше труху, хлопья и злаки, обильно поливая их молоком и йогуртом. А в наших стойбищах гуртуют хлеб доселе не умершим, дедовским способом.

Они скрипят перьями, подписанты и подковерных дел мастера. Приспособились к долгу нехитрого выживания. А мы летим в небо, дети кулацких прихвостней и пишем постскриптум левой ногой, при вращении затрагивая болевую точку нашего неба — оставляя распыленный след в атмосфере.

Понадобятся новые поколения зародышей, сородичей и просто недоумков, чтоб запятнать устье Усть-Илима до неузнаванья и потом повлечь нас всех за собой — к несбыточным далям войскового анархизма.

Кунстштюк брат вышел!

Как алый петух в голубом тумане, как зеленый змий в розовом сарафане, как черный кот на белом лебеде и желтый синяк на бледноокой харе.

Кто к нам с топором придет, от мотопилы погибнет, а наш союз индустриальных братьев по мощи равен одному лишь неклеваному Прометею.

Не надо нам доморощенного смекалова! От него лишь блевалова хочецца.

Каталово молчалово плевалово мое! Лекалово мое по обстоятельствам. До дури и чистоты, брюзжалово мое, залузганное семечками. Рыгалово сполна.

Подмахалово оно и есть подмахалово — сладкий сон для

немолодого дитяти.

Молодость и потенция — славное начало!

Их оставили, вещающих на чужую сторону,

На Балканы — задворки Европы,

Голосами хриплыми от сливовицы и ненависти к туркам.

Их лай несется ночью по отрогам, по тынам деревень в

ночи.

Дивные псы вещают! Югославская редакция в полном

составе!

Будет распущена, но пока вещает.

Солдаты тихо сидели, курили самокрутки,

Пирогов резал раненых,

Флоренс Найтингейл бинтовала раненых,

Подвывал муэдзин,

Крымские татары грузились на шаланды,

А бригада легой кавалерии британцев точила сабли перед

атакой.

На Малаховом кургане солдаты спали, подложив ранцы под

головы,

В Толстом зрел русский патриотизм,

Король Пьемонта Виктор-Эммануил готовил объединение

Италии.

— Жар сердец растопит лед недоверия, — сказал генсек, —

Пир готов!

Он побежал в уборную: помочи не сползали, наконец-то!

Безудержное действие пургена, непрекращающийся дрист и

Восторженное о-о-о — наконец-то!

Он проконсультировался и пошел прочь:

Сердце его билось мерно.

Шел, не замедляя шага.

Кто-то крался сзади.

Он обернулся: то была тень и шум ветра на улочке

Дармштадта.

О, этот проклятый двойник-оборотень, он вечно ходит за

ним

По этим хлябям.

eisiger wind bleht ins gesicht

ich habe so ein winter noch nie erlebt

zieht euch warm jungs

luftabwehrrаketen werden sie nicht mehr schuetzen

der neue tag bricht an und sie werden sehen

die kanonenrohren angerichtet

und die leeren hulsen auch

die neue weltordnung ist nah

und fern zugleich

l'esprit onusien n'est plus le meme

nous le confirmons les pedes et les hermaphrodites