— Они очень длинны, эти жуки, и тяжелы, — решил он. — Им не удержаться на четырех ногах, вот их и стало шесть.

Стоило только Сент-Илеру натолкнуться на столь блестящую идею, как он начал всюду искать сходства между позвоночными и беспозвоночными. Можно было подумать, что он хотел во что бы то ни стало лишить старика Ламарка его кафедры «беспозвоночных».

— Жук? Чем он отличается от собаки? У собаки мышцы прикреплены к костям, покрывают кости снаружи. А у жука они лежат внутри костей. У нас мясо на костях, у них — внутри их. Вот и вся разница! Спрячьте свое мясо внутрь костей — и вы получите жука, выверните жука — и вы получите позвоночное. У жука даже и тело-то разделено на отдельные кольца, а ведь это те же позвонки.

Он кричал и спорил, он приставал ко всем с этой идеей. Ламарк еще слушал его, но Кювье всячески уклонялся от споров. Он помнил, что Сент-Илер пригласил его в Париж, и он не хотел ссориться со своим благодетелем, хоть тот и был моложе его.

А Сент-Илер, не встречая сопротивления, расходился все больше и больше. Он осмелился даже приняться за изучение моллюсков, то-есть предпринял охоту на чужой земле. За моллюсками охотился Кювье, и он считал их своей неотъемлемой собственностью. Он смолчал и на этот раз, но когда охотник-браконьер начал хвастаться результатами своей охоты — не стерпел.

А охота браконьера была действительно очень удачна.

У Сент-Илера было два преданных ученика. Они с восхищением слушали откровения своего учителя о «позвоночных жуках»; они слепо верили во все его теории и обобщения и из кожи лезли, чтобы показать ему свою преданность. Это не было заискиванием перед профессором, нет, они были вполне искренни. Он взял их в свою лабораторию и засадил за работу. Он поручил им весьма ответственное исследование — они должны были изучить анатомию головоногих моллюсков.

Лорансе и Мейран не ударили лицом в грязь, не осрамили своего профессора. Осьминоги с их могучими венцами щупальцев, сепии-каракатицы с их чернильными мешками, кальмары — десятками падали на поле битвы. Прилежные ученики кромсали их с раннего утра и до позднего вечера. Они резали их щупальцы, они подсчитывали присоски на щупальцах, они анатомировали мозг этих мягкотелых животных, они изучали их глаза… Словом, они сделали с каракатицами и осьминогами все, что только могли, и изрезали у них все, что поддавалось анатомическому ножу. И когда они закончили свою работу и показали Сент-Илеру десятки препаратов, пачки рисунков и несколько толстых исписанных тетрадей, тот пришел в восторг.

— Вы достойны своего учителя! — сказал он им. — Пишите мемуар о головоногих!

Достойные ученики засели и принялись строчить. Они оправдали надежды Сент-Илера, больше даже — они превзошли их, ибо в пресловутом мемуаре головоногие сравнивались с… позвоночными.

— У них мозг заключен в хрящевую коробку — чем не череп? Их глаза так похожи на глаза позвоночных, их нервная система — она очень сложна и не уступает нервной системе хотя бы рыб.

Когда Сент-Илер прочитал этот мемуар, он даже затрясся от радости. Он забыл о своей старой дружбе с Кювье, забыл обо всем. Он уселся писать приложение к мемуару своих учеников, и здесь разошелся во всю: он ехидничал, язвил, высмеивал Кювье.

«Кювье утверждает, что природа делает скачки, что типы резко разграничены. Это неверно. Примеры налицо: разве можно провести резкую границу между осьминогами и позвоночными? Разве эти головоногие не есть те же позвоночные, только сложенные на спинную сторону?» Он писал с увлечением — наконец-то ему удалось основательно поддеть того самого Кювье, который считался законодателем в зоологии.

Доклад был прочитан в заседании института. Кювье сначала сидел и слушал, потом он начал ерзать на стуле, потом он приподнялся, но овладел собой и снова сел. Он собрал все свои силы, чтобы не выказать особого волнения, но внутри него клокотало негодование. Ему, Кювье, была столь дерзко брошена даже не перчатка, а нечто вроде огромной рукавицы.

Он помнил, что началом своей карьеры обязан Сент-Илеру, он долго избегал ссор и столкновений, но всему бывает предел. Он не мог больше терпеть и молчать — его честь, его имя были поставлены на карту.

— Я не буду сейчас возражать на этот легкомысленно написанный мемуар, — сказал он. — Мы устроим ряд заседаний по этому поводу. Пусть Сент-Илер защищает свои положения, а я буду защищать свои.

Так начался этот грандиозный диспут, растянувшийся на ряд заседаний и приковавший к себе внимание всей Европы.

— Все органы находятся в соответствии с той ролью, которую животное играет в природе, которую оно должно играть, — говорил Кювье.

— Ах, так, — ответил Сент-Илер. — Я где-то читал (он так сказал это «где-то», что всякому стало ясно — у Кювье), что так как рыбы живут в среде более тяжелой, чем воздух, то их движущие силы рассчитаны так, чтобы дать им возможность двигаться в этих самых условиях. Что ж! Если делать такие умозаключения, то можно договориться и до того, что человек, ходящий на костылях, с самого начала был предназначен к тому, чтобы иметь парализованную или ампутированную ногу…

И он прибавил к этому, чтобы окончательно поразить Кювье, что он не приписывает божеству никаких намерений, а наблюдает только факты, что он — историк, и никто больше. Это имело целью показать, что Кювье в своих теориях старался во что бы то ни стало подтвердить и утвердить идею божества, что его теории типов и катастроф были направлены к тому, чтобы лишний раз подтвердить библейскую историю творения мира.

Кювье не остался в долгу. Он начал бить Сент-Илера фактами, ловко увертываясь от того, в чем не был силен.

— Моллюски — те же позвоночные, — иронизировал он. — Конечно, они так похожи на них, что Сент-Илер, пожалуй, скоро разучится отличать человека от осьминога. Вы посмотрите только — какое колоссальное сходство: у беззубки жабры — у человека легкие, у осьминога жабры, у каракатицы есть чернильный мешок, есть воронка, с помощью которой она плавает, у них есть щупальцы с присосками, — ничего этого нет у позвоночных. У головоногих нет скелета, кроме незначительной косточки; их нервная система построена совершенно иначе. Сент-Илер считает, что жабры и легкие одно и то же — и тем и другим дышат. Он считает, что руки и щупальцы одно и то же — ими хватают. Может быть он сочтет и ноги и воронку осьминога за гомологичные органы — с их помощью передвигаются…

— И все же животные построены по общему плану, — пытался возражать Сент-Илер.

— Да? Хорошо. Я беру полипа, кита, ужа и человека. Все ли органы у них одинаковы? Есть ли у полипа все, что есть у человека?

— Нет…

— А раз так, где оно, это пресловутое единство? Покажите мне его.

Кювье приводил факт за фактом. Он опирался на данные палеонтологии, данные по анатомии, перечислял органы. Он натащил на диспут горы костей.

Сент-Илер отвечал ему весьма туманными и общими местами. Победа от него явно ускользала.

Начался июльский переворот 1830 года. Но Кювье и Сент-Илеру не было до этого дела — они спорили. Их спор — спор об единстве плана строения, о сходных органах, об изменчивости животных — был для них важнее всех переворотов и революций в мире. И Кювье — политический деятель, человек стоявший у власти, — забыл о власти, забыл о политике.

— Они гомологичны, все это органы! — утверждал Сент-Илер. — Они различны, да. Но это потому, что условия жизни всех этих животных…

— Это Ламарк! — презрительно усмехнулся Кювье. — Хватит с нас этих бредней.

— Не смейтесь над мертвыми! — загорячился Сент-Илер. — И притом это вовсе не Ламарк. Я не признаю никаких внутренних побуждений, никаких психических усилий. Внешняя обстановка действует на животное непосредственно, без вмешательства психики. Да и какая психика может быть у таракана или полипа?