Сказанное покажем на примере кросскультурного изучения концептосферы «человек телесный» в русской, немецкой и английской фольклорной традиции.

Концептуальная асимметричность видна на примере концептов «рот» и «губы» у немцев и «уста» у русских.

Репертуарная асимметричность обнаруживается прежде всего в форме лакун, т. е. отсутствия в фольклорных текстах лексем, называющих тот или иной элемент лица. Русские считают бровь важной чертой портрета, в немецких и английских текстах соответствующие лексемы не фиксируются. Нет в русских текстах слова подбородок, а в английских, хоть и редко, упоминается chin. В английской песне встретилось eyelid 'веко', а в русских и немецких песнях аналога нет. В анализированных немецких текстах отсутствуют концепты «бок» и «живот» и вербализующие их соматизмы.

Квантитативную асимметричность можно продемонстрировать на примере английских лексем cheek 'щека' и lips 'губы', которые встречаются чаще, чем их эквиваленты в других сравниваемых традициях. Если русские очень редко упоминают шею, то англичане этот концепт реализуют гораздо чаще.

Культурная асимметричность отчётливо заметна на примере одинаково частотных эквивалентов в трёх традициях. Так, концепт «лицо» в русской, немецкой и английской фольклорно-песенной традиции предстаёт этнически дифференцированным, причём русская традиция заметно отлична от традиции германских этносов как в количественном, так и в качественном отношении. Русская фольклорная песня гораздо чаще обращает внимание на лицо лирической героини. При этом песня никогда не даёт лицу специальных характеристик эстетического характера – красивое оно или безобразное. Русское лицо всегда белое. Изменение белого цвета лица – показатель сильных, контрастных эмоциональных переживаний – «жара» или «остуды». В немецких и английских песнях сильные чувства и яркие эмоции описываются иными способами.

Сходство и различие в частотности и функционировании лексем, называющих волосы на голове и лице в фольклорных текстах трёх этносов, обусловлены не только единством соматической топологии головы и лица, но и этнокультурными факторами и эстетическими предпочтениями, идеалами каждого из этносов. В немецких и английских текстах концепт «волосы» вербализован словами с родовым значением, в русских же лексема волосы единична, доминируют гендерно противопоставленные лексемы кудри и коса. Русский песенный фольклор акцентирует внимание на обрядово-гендерной стороне причёски мужчины и женщины, немецкий и английский фольклор сосредоточен на эстетической стороне описания волос. Отсюда различия в их цветовой характеристике: русые у русских, золотистые (с уклоном в тёмные) у немцев и чёрные у англичан. Различны и глагольные ряды, сопровождающие существительные, вербализующие концепты «кудри» и «коса». У русских глаголов преобладают имена обрядовых и ритуальных действий (чесать, завивать, заплетать, расплетать, распускать), в немецких и английских песнях преобладают глаголы, называющие элементы ухода за волосами, их украшением и изменением.

Культурно предопределены различия на уровне синтагматики и парадигматики соматизмов. Так, этнически дифференцирован цвет глаз и набор соответствующих эпитетов.

Этнические культуры различаются своеобразными «точками красоты» лица. Для русских это брови и глаза, для немцев – волосы на голове, для англичан – щёки и губы.

Культурная асимметрия обнаруживается в актуализации концептов «плечо» и «спина». Синтагматические связи соответствующих им соматизмов указывают на этнические различия в оценке этих частей тела. То же самое видится и в случае с концептом «живот», который занимает в русской фольклорно-языковой картине мира иное место, нежели в английской модели мира. К культурной асимметрии относятся примеры гендерности, которая обнаруживается у русского концепта «тело» и немецкого «грудь».

Кросскультурная лингвофольклористика и этнолингвистика. На наш взгляд, кросскультурную лингвофольклористику можно рассматривать как специфический аспект этнолингвистики.

В своих «Постулатах московской этнолингвистики» С.М. Толстая заметное место отводит роли фольклористики и использованию фольклорных текстов в этнолингвистических исследованиях. Фольклорный текст воспринимается с точки зрения обрядовости. В зависимости от жанра обрядовая составляющая обладает различной степенью интенсивности. Она максимальна в магических заклинательных текстах, в календарных песнях. Менее «прагматичны» повествовательные жанры. Особое место занимают пословицы и поговорки, т. е. малые фольклорные формы, тесно связанные с обрядовой или бытовой, но всегда ритуализованной ситуацией [Толстая 2006: 17–19].

За пределами интереса московских этнолингвистов в целом остаются такие жанры и формы народно-поэтического творчества, как былина и необрядовая лирическая песня. Именно эти жанры и формы составляют основную область кросскультурной лингвофольклористики.

Этнолингвистика и лингвофольклористика решают одну и ту же проблему – связь языка и культуры, но подходят к её решению с противоположных сторон. Этнолингвистика идёт от культурного смысла к слову, а лингвофольклористика – от слова к смыслу.

На Международном семинаре «Лингвофольклористика на рубеже XX–XXI вв.: итоги и перспективы» (Петрозаводск, 10–12 сентября 2007 г.) были подведены предварительные итоги кросскультурных исследований в лингвофольклористике [Хроленко 2007_б] и высказано предположение о целесообразности новой научной дисциплины и её очевидных эвристических возможностях. Достаточно сказать о двух проблемах, перспективных как в теоретическом, так и в практическом отношении. Это вопрос о «неявной» культуре и проблема идентификации региональной культуры, сложившейся на основе двух культур и двух языков.

Кросскультурной лингвофольклористике оказывается близкой гипотеза антропологов о существовании так называемой «скрытой культуры» (К. Клакхон), «имплицитной культуры» (Р. Ле Ван) или «культурной модели» (А. Крёбер). Скрытая культура не поддаётся непосредственному восприятию человеческими органами чувств, она проступает как тончайший намёк, непонятный даже самим её носителям, как лёгкие «дуновения», самые невероятные «бормотания» культуры, основополагающие её самобытность, как своеобразное «поле культурного подразумеваемого». Именно в сфере непонимания различий форм скрытой культуры кроются причины «конфликта культур» [Чернявская 2005]. Скрытая» культура представляет ту среду, где этническая ментальность формирует «матрицу» национальной культуры.

Хранимая языком в целом и народно-поэтической речью в частности, скрытая культура выявляется прежде всего путём анализа языковой ткани культуры – положительной и отрицательной семантики слов и выражений, ключевых для данной культуры слов и т. п. По мнению Ю.В. Чернявской, язык фольклора оказывается самым значимым хранителем «эзотерической» культуры.

Становится очевидной сверхзадача лингвофольклористики – выяснение через язык фольклора сущности этнической культуры. Перспективна постановка таких фундаментальных вопросов, как этническая ментальность и культурная архетипика.

Кросскультурная лингвофольклористика ближе других наук к предметному выявлению и описанию скрытого пласта этнической культуры. Отсюда культурологическая ценность кросскультурной лингвофольклористики.

Интересной задачей для кросскультурной лингвофольклористики может стать, например, изучение языковой стороны кубанской традиционной народной культуры. Генетическая двуслойность кубанского фольклора – русско– и украиноязычность – ставит вопрос об итогах более чем двухсотлетней жизни этой культуры.

Завалишина К.Г., Хроленко А.Т. Кросскультурная лингвофольклористика: народно-песенный портрет в трёх этнических профилях. Курск: Изд-во КГУ, 2005.