Михайловский разделяет толстовское неприятие концепций официальной народности…. славянофилов, почвенников. Если у славянофилов он находит «много ценных сторон», то почвенников называет «межеумками», в лице Н.Н. Страхова проповедовавшими идеи «общего благосостояния» и согласия между бедными и богатыми. Не принимает он и стремления славянофилов защитить русских заводчиков, русскую буржуазию, противопоставляя ее западным лендлордам и фермерам. Он указывает на общность интересов русской и европейской буржуазии, отношений между «трудом и капиталом». «Святорусские» фабриканты ведут Россию по европейскому «политическому типу» развития, и этому, с точки зрения Михайловского, содействует отождествление славянофилами интересов «незанятых» и «занятых» классов под прикрытием идеи национального единства. Михайловский признавал «уместность» философии в том случае, когда она оставалась в рамках теории, хотя и невысоко ценил ее практическое значение, указывая при этом на гениальные абстракции, например, Шопенгауэра или Гегеля. Главное для ученого – «комбинация», «сочетание» «общественных сил». Гегельянство, отразившееся в различных общественных ситуациях Франции и Германии, привело в первом случае к революции, во втором – к прусскому консервативному государству. Правильные выводы можно сделать лишь на основе «всей совокупности жизненных явлений», полагает Михайловский, а не на основе произвольно извлеченного определенного факта или абстрактной теории. Истина для него – лишь «случай равновесия между потребностью познания и окружающим познаваемым миром». Истина постоянно изменяется вместе с изменением субъекта, под влиянием изменений в социальной обстановке. Признавая закономерности исторического процесса, он выступает против исторического фатализма и мистицизма. Михайловский создает свою концепцию взаимодействия личности и общества, утверждая, что «общество и цивилизация сами по себе цены не имеют, если не служат удовлетворению потребности личности».

Однако едва ли правомерно приписывать Михайловскому неограниченный субъективизм в социологии и философии. Он утверждает право нравственного суда личности над историей, опираясь на идеи социальной справедливости, отвергая философскую, национальную и историческую ограниченность предшествовавших теорий. Михайловский сочувственно цитирует письма Г.И. Успенского, в которых критикуются и «доктринеры народничества», идеализирующие народ, и «доктринеры марксизма», не понявшие Маркса и особых условий российской действительности. Если идеалом «типа» социально-экономического развития являлась для него российская деревня с ее перспективой превзойти и по «степени» развития западноевропейский экономический уклад, то сам путь развития выглядел не столь определенно и конкретно, а лишь как «направление» с наиболее близкими «станциями». Это направление он обозначил словами, характеризовавшими, с его точки зрения, идеал М.Е. Салтыкова-Щедрина: «Это далекий и в подробностях не совсем даже ясный пункт, достижение которого будет стоить многого труда, борьбы, жертв, но который может и должен сейчас руководить нами…. это светлая точка, маяк, определяющий направление нашей деятельности….» Ближайшие пункты для философа – сближение с народом не в мистицизме славянофилов, а в изучении его повседневных действительных нужд, смелости мысли, гуманизме, «действенной вере» в справедливое будущее.

Специфику художественного творчества теоретик рассматривает в духе революционных демократов – как «воссоздание» действительности «в ее живой целости». Но, в отличие от Белинского или Добролюбова, он допускает возможность соединения в одном человеке большого таланта беллетриста-художника и таланта, обладающего «силой логического анализа». Здесь критик ссылается на талант Герцена, Мильтона, Г. Успенского, не различая специфики деятельности ученого или философа. Михайловский считает излишним опровергать или отрицать «чистое искусство»: он просто не верит в него, не допускает возможности его существования. И греческое, и современное искусство отражали и отражают как текущую повседневность, так и «дух времени» в целом, служат интересам общества. Поэт-художник для Михайловского – «человек, умеющий говорить и за себя, и за другого». Это и есть для него «простая мерка» искусства: умение «говорить красками и образами за других, за молящегося, негодующего, любящего, ненавидящего, страдающего, радующегося человека». А «чистое искусство», равно как и абсолютные, безусловные мораль, справедливость, наука, – лишь «замаскированное» служение данному общественному строю. Все формы общественной жизни – этика, эстетика, мораль, наука, нравственность – тесно связаны, переплетены друг с другом и изолированно, в «чистом» виде существовать не могут. Древнегреческая «комбинация» «чистой» красоты неповторима, но и само древнегреческое искусство также служило своему обществу. Нынешнее редкое стремление к «чистому» творчеству способно порождать лишь «тепличные растения». Общий «характер», или «склад», творчества писателя Михайловский определяет «душевным складом», включающим в себя не только образ мыслей, но и темперамент, особенности психологии, даже физиологии. Характер творчества выражается в его содержании, которое, в свою очередь, определяет художественные средства и приемы, присущие писателю. В противовес узости «чистого искусства» критик выдвигает требование его широты и тем выше ценит талант художника, «чем больше струн души человеческой он затрагивает».

«Вечным» темам искусства Михайловский предпочитал изображение современных, животрепещущих картин действительности, которое, по его мнению, и гарантирует долговечность произведениям искусства. Вместе с тем он полагал, что художник должен обладать «чувством меры» в изображении темных глубин и исключительных по своей бесчеловечности картин жизни. В отличие от Пушкина, считавшего несовместимыми гениальность и злодейство, Михайловский своей формулой «жестокий талант», закрепленной им за Достоевским, тем самым не исключал возможности такого соотношения.

«Душевный склад» писателя, корректируемый «духом времени», отражается на характере его творчества. Так, предреформенными настроениями в России конца 1850-х – начала 1860-х годов философ объясняет некоторый «оптимизм» в работах Добролюбова или Салтыкова-Щедрина. Он придавал огромное значение литературе, беллетристике. Но в то же время различал литературу, зовущую к добру, истине, идеалу, подвигу, и литературу доносов, лжи, издевательств над совестью и честью. К первому направлению он относил литературу, одухотворяемую идеями Белинского и Добролюбова, ко второму – официальные издания типа катковских. По существу, это было признанием партийности литературы, не полагающейся на вдохновение, а сознательно выбирающей пути своего развития. При этом Михайловский указывал на преемственность межлитературных идей и на необходимость этой преемственности. Себя как мыслителя Михайловский считал продолжателем и носителем идейного наследства русской революционной демократии. Он отмечает вместе с тем служебную роль литературы, которая в Древней Греции питалась отношениями рабства, а в России – крепостным правом. Говоря о зависимом положении литературы, Михайловский решительно заявляет, что в буржуазном обществе, в котором отношения фабриканта и работника не отличаются от отношений крепостного и помещика, литература находится на содержании у капитала.

Не абсолютизирует критик и литературу как профессию, рассматривая ее как «одну из функций жизни», которая значительно шире и богаче литературы. Михайловский указывает, что рамками чисто литературной деятельности в конце жизни тяготился Салтыков-Щедрин. В отличие от беллетристики, по мнению Михайловского, публицистика не обладает творческим характером. Публицистические возможности видит Михайловский и у себя самого. Но резких формальных различий между беллетристикой и публицистикой он не отмечает, полагая даже, что при определенных условиях публицистичность усиливает беллетристический талант. Таковы, с его точки зрения, произведения с очерковой спецификой: роман Золя «Земля», драма Л. Толстого «Власть тьмы», «Нравы Растеряевой улицы» Г. Успенского.