Но главное, что в ходе его жизни все больше усиливаются особенные черты характера, превращая жизнь окружающих и его самого в сплошную пытку. Внешне выраженная жестокость, объясняемая героем добрыми намерениями нравственно помочь и сыну, и брату, сопровождается внутренней жестокостью, которая обнаруживается не просто в бездушии, но в постоянном словоблудии, которое его экономка называет «срамословием». Писатель дал множество названий для болтовни Иудушки: пустословие, празднословие, «пошел паук паутину плести». Эта болтовня тиранила людей, доводила их до изнеможения, ибо они прекрасно осознавали лицемерие всех советов, поучений и высказываний. Они видели, что приверженность религии, точнее, молитвам, которым он посвящал несколько часов в день, не искренняя и не облагораживающая его душу; постоянные ссылки на необходимость следования закону, в связи с чем он за каждый пустяк мужиков по судам таскал, или, «перечитывая бумаги покойной (матери), усчитывал всякий грош, отыскивал связь этого гроша с опекунскими грошами» (которые причитались племянницам), не желая, как он говорил, «ни себе присвоить чужого, ни своего упустить» – сплошное лицемерие и ханжество.

Из лицемерия проистекает ложь, настолько пропитавшая натуру Порфирия Владимировича, что он не мог сам отличить правду от лжи. Запутавшись в бесконечной сети своих словес, Иудушка практически сходит с ума и, запираясь в кабинете, разговаривает сам с собой, рисуя картины общения с людьми, которых уж нет в живых. Потом он перестал замечать, как сменяются времена года, превратился в дряхлого старика, которому уже не нужно то богатство, которое он стяжал путем фактического ограбления родственников. В конце концов, по несчастью для Анниньки, заполучив ее как обитателя Головлева, Порфирий Владимирович стал пить, чтобы спрятаться от настоящего, а потом – чтобы утопить в вине совесть и избавиться от ощущения одиночества. При одном из проблесков совести он решает «проститься» с маменькой и тайно отправляется на кладбище, в результате чего умирает на дороге. Таким образом, завершается его жизнь, проходившая на глазах читателей долгие годы.

При всей живучести Иудушки Головлева жизнь не принесла ему никакой радости. Причиной и нелепости, и драматизма его существования явились, наверно, какие-то природные данные, но еще в большей степени – атмосфера семьи, созданная Ариной Петровной и поддерживаемая общим духом времени, когда накопительство стало целью жизни, а умения разумно вести дела не выработалось Поэтому приобретательство разрушает и всю семью, и главного ее представителя.

Итак, оба руководителя клана (Арина Петровна и Порфирий Владимирович), на разных этапах его существования, умны, обладают умением добиваться целей, но цели эти не возвышенны, не благородны, Они способствуют не процветанию семьи, а ее гибели. В лице этих героев мы имеем дело с личностями (что характерно для романа), но личностями нравственно неполноценными – это дает основание расценивать их как антигероев в русской литературе. Однако для изображения и таких личностей автору нужно было время, которое и определяет границы сюжета, чтобы уловить мотивы поведения, обнажить факторы, объясняющие такое поведение и тщательно исследовать и показать самый тип поведения, детализируя каждый шаг и мысль героя, в чем можно увидеть сходство с Достоевским.

Этот краткий анализ произведения Щедрина позволяет убедиться в разнообразии типов романа. Они зависят в первую очередь от типа личности, которая оказывается в центре романной ситуации, и ее понимания писателем. Личность не всегда бывает привлекательной, но она может играть немалую роль в жизни людей. Поэтому ее изображение тоже входит в задачи писателя-романиста, озабоченного судьбами общества. «Писатель, которого сердце не переболело всеми болями того общества, в котором он действует, едва ли может претендовать в литературе на значение выше посредственного и очень скоро преходящего», – писал М.Е.Салтыков-Щедрин, как бы объясняя смысл своего творчества и романа «Господа Головлевы».

Размышления о путях развития русского романа в XIX веке целесообразно завершить некоторыми наблюдениями над соотношением русского и западноевропейского романа. С момента формирования, т. е. с начала 30-х годов XIX века, русский и западноевропейский роман развивались как бы параллельно, каждый по-своему реализуя исходные жанровые или сущностные качества в зависимости от избранной жизненной ситуации и ее понимания автором. В этом ряду имена Стендаля, Бальзака, Флобера, Троллопа, Гаскелл, Элиот и, с другой стороны, Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского. В этот период интеграция русской и западноевропейской литературы при всем их своеобразии особенно заметна, но в русской литературе жанр романа явно лидировал, преобладал, доминировал. Такая жизнеспособность и преобладание его над другими жанрами были обусловлены умственно-нравственной атмосферой времени.

Русская действительность в середине XIX века, как бы мы ее ни идеализировали, выглядела отнюдь не идеально. Надежд на изменение было немного, а если они и возникали, то связывались с участием в этом процессе тех, кто обладал запасом каких-то идейно-нравственных ценностей, вырабатываемых теми или иными личностями. Именно литература взяла на себя миссию воспроизведения и исследования разных типов личности, т. е. разных форм сознания и мироощущения, что и способствовало расцвету произведений романного жанра. При этом русские художники очень внимательно всматривались в разные типы сознания и весьма придирчиво относились и к самим идеям, и к их носителям. Так, Пушкин не мог не ценить уровня знаний и мышления Онегина, но он же прекрасно понимал, что его герою «не хватает нравственного обаяния». Лермонтов осознавал интеллектуальные достоинства и степень жизненной активности Печорина, но и судил его достаточно строго. Особенно суров был Достоевский, чьи герои склонны были предлагать обществу ложные идеологические концепции, а автор считал своим долгом показать их изъяны. Именно Достоевский впервые употребил термин «антигерой» применительно к роману, но такого типа героев было немного в русской литературе XIX века. Не случайно западные художники, начиная уже с XIX века и вплоть до сего дня, с особым пиететом относились к русскому роману. Выше приводились суждения Айрис Мердок и Габриеля Гарсия Маркеса; число их можно было бы умножить.

При всем том, что контакты, взаимодействия и схождения между русской и западноевропейской литературой в период второй половины XIX века были наиболее активными и плодотворными, проявились и различия в выборе и трактовке героев, а в результате – в дезинтеграции европейского и русского романов. Об одной из таких особенностей очень убедительно писал А.В. Карельский в статье 1982 года, давшей впоследствии название книге: «От героя к человеку». Рассуждая о переходе от романтизма к реализму в жанре романа, ученый зафиксировал возникновение нового типа героя, который не является, по его словам, героической личностью, подобной Жюльену Сорелю («Красное и черное»), а оказывается человеком повседневности, внешне не броским. Он выступает носителем обыкновенного, «мерцающего», характера, что породило новый тип психологизма, названный ученым индуктивным, а вместе с тем тот тип романа, который условно может быть обозначен, говоря словами Теккерея, «романом без героя».[67]

Другая особенность была обусловлена появлением и активизацией натуралистического романа, наиболее четко представленного в творчестве Золя и Гонкуров. По мнению одного из современных исследователей, «данный извод романа был слабо представлен в русской литературе середины XIX века»[68]. Но как бы то ни было, именно романистика XIX века сформировала современные представления о романе, с позиций которых оценивается и его прошлое, и настоящее.