Естественно, что хронотопичны и многие другие компоненты текста, как-то: интерьер, портрет, речь героев. Но основой хронотопа в этом произведении является повествовательная структура со всеми ее особенностями. Ее анализ не только дает материал для суждений о специфике романа Достоевского, но и подтверждает мысль о своеобразии романного хронотопа вообще, сущность которого обусловлена особенностями данного жанра, т. е. его ориентированностью на исследование и воспроизведение судьбы личности в различных жизненных ситуациях и под разным углом зрения.

– Кто является автором термина «хронотоп»?

– Какие виды времени могут быть в романе?

– Чем отличаются сюжетное время, историческое время и время рассказывания о событиях, происходящих в романе?

– Всегда ли названо историческое время и как его можно определить?

– Как проявляется хронотопичность в изображении поместной, московской и петербургской среды в романе Пушкина «Евгений Онегин»?

– Какую роль играет романный замысел в выборе места и времени действия в «Евгении Онегине»? Какова продолжительность действия в данном романе?

– Какова роль времени в романе Достоевского «Бесы»?

– Где протекает действие в том же романе?

– Как часто упоминается время того или иного события в романе «Бесы»?

– В чем смысл «сгущения» времени в последней части романа?

– Кто сообщает о месте и времени событий в романе и как он комментирует сообщаемые факты?

Период конца ХIХ – первой половины XX века стал весьма показательным для судеб романа в разных литературах. Ожидание и наступление XX века ознаменовалось различными процессами в жизни общества, в умственной жизни, личностном сознании. Эти изменения были зафиксированы многими мыслителями. Основным показателем изменения мира стало, по выражению Ф. Ницше, «исчезновение богов», что «предопределялось кризисом просветительской, оптимистической идеологии, идеи прогресса, идеи целесообразности мира, которые базировались на разуме и морали, на основных христианских принципах»[72]. Эти изменения по-разному сказались в традиционно романных литературах – русской и западноевропейской.

Показателем изменений западноевропейского романа стала такая трактовка романной ситуации, при которой интерес к личности не исчез, но личность стала восприниматься в ином ракурсе. Во-первых, художникам представлялось важным показать, что основное место действия в романе – душа героя-писателя. «Эта душа», как писал французский писатель Мориак в статье «Романист и его персонажи», стало быть и есть мое творение». «Жизнь души, работа души», по мнению другого писателя, Гюисманса, составляет смысл романа вообще[73]. «Пейзаж души», считает один из исследователей, – конечная цель интровертных романов В. Вульф[74]. Даже Р. Роллан, склонный к изображению активных героев, отмечал, что действительность, которая предстает в его романе «Жан Кристоф», «это мир, который видишь из сердца героя как центральной точки».

Вторая, но связанная с первой, особенность заключается в стремлении выявить, подчеркнуть собственно психологические мотивы и импульсы человеческого поведения, в особенности иррациональные и бессознательные их аспекты. Акцентирование таких аспектов обусловлено ощущением нового положения человека в социуме, осознанием сложной структуры личности, что подтверждалось открытиями ученых в области аналитической психологии и в первую очередь работами Карла Густава Юнга, который обнаружил и доказал значимость бессознательных моментов в психике человека, классифицировал их по содержанию и назвал архетипами.

О роли бессознательного в поведении героев уже говорилось при рассмотрении романов Достоевского. В романистике XX века эта роль стала еще более заметной и ощутимой, особенно в творчестве таких писателей, как Дж. Джойс, Т. Манн, Ф. Кафка. Ориентир на поиски архетипических, бессознательных начал связана с разочарованием в историзме, в идее прогресса, с желанием выйти за пределы конкретно-исторического восприятия человека и выявить существование вечных, неизменных начал в сферах человеческой психики, зарождающихся в праистории и повторяющихся в дальнейшем в виде архетипических ситуаций, состояний, образов, мотивов. Например, герои романов известнейшего немецкого писателя Т. Манна, в особенности Ганс Касторп («Волшебная гора»), ищут ответы на вечные, метафизические вопросы и являются носителями как бы вечной, неизменной человеческой сущности и таящихся в душе враждебных, антиномических сил. Интерес к глубинным, трудно уловимым и необъяснимым слоям человеческой психики был присущ и русским писателям начала XX века (И. Бунину, А. Белому и др.), а затем и середины XX века. Такой интерес проявляется, в частности, во внимании к архаическим, мифологическим мотивам, которые, по мнению художников, заметно влияют на жизнь человека, а их источником оказываются элементы народной культуры – песни, легенды, сказания, мифы.

Примером использования древних сказаний и иных архетипически значимых форм культуры и быта может служить роман Ч. Айтматова «И дольше века длится день». Роман начинается и завершается изображением похорон одного из героев, Казангапа. Событие воспринимается героями как священная церемония, полная человеческого и сакрального смысла. Ритуал начинается с определения места погребения, в качестве которого избирается старинное кладбище Ана-Бейит, Там, согласно преданию, покоится прах легендарной Найман-Аны. Однако погребение, к глубокой скорби участников, происходит не на этом кладбище (здесь возник космодром), а в сарозекской степи. И такое завершение жизненного пути Казангапа подчеркивает нарушение естественного, соблюдавшегося веками обряда проводов в иной мир и вместе с тем трагичность судьбы человека, лишенного возможности найти последнее пристанище рядом со своими предками. Драматизм в настроениях его друга Едигея подкрепляется ассоциацией с судьбой персонажей легенды о любви старого певца и молодой певицы. Кроме того, постоянное олицетворение природного мира и его обитателей – рыжей лисицы, коршуна-белохвоста и верблюда по имени Буранный Каранар – подчеркивает единство мироздания, взаимосвязи всех его граней и пронизанность архетипическими ситуациями и мотивами. Таким образом, выявление архетипического, бессознательного, в каких бы формах оно ни проступало, позволяет увидеть неразрывность, преемственность жизни человеческого рода вообще и отдельного индивида в частности и потому должно учитываться при анализе разного рода произведений, особенно романной направленности.

С появлением новых ракурсов в изображении героя связано и то, что меньше внимания уделяется изображению среды, общества, а разлад между героем и средой, характерный для романа вообще, все больше ощущается как полная утрата героем положительных ценностей и иллюзий. Герой осознавал себя «посторонним» в мире и отчаявшимся найти единение с ним. Специалисты по зарубежной литературе часто говорят: произошел поворот от социума к личности, от типа к индивиду. Скорее всего, это свидетельствовало о все большей изолированности индивида в мире, в том числе об изоляции от себе подобных и невозможности встретить близких по духу людей.

В произведениях XIX века в романной ситуации центральное место, как правило, занимают два-три героя, в романах Гюисманса, Пруста, Джойса, Кафки, Камю, Музиля и других очень часто один такой герой, охваченный чувством безысходности, отчаяния, тоски, отчужденности от общества.

Если рассмотреть с этой точки зрения русский символистский роман[75], как это сделано в монографии Л.А. Колобаевой, то оказывается, что и «символисты стремились исходить из признания значимости иррациональной глубины человека и утверждали личность в качестве самоцели, а не орудия», а предпосылкой такого понимания личности стали кризис сознания и кризис культуры, обозначившиеся на рубеже XX века. «Истоки кризиса лежали в расшатывании традиционной системы ценностей – христианства, краеугольного камня европейской цивилизации, а также были связаны с волной первых острых разочарований в новом «боге» – в науке, вере во всемогущество разума, точных знаний и позитивизма. Потеря прежних ценностных ориентиров рождала особое чувство жизни – ощущение ее крайней переменчивости, неустойчивости, непостижимости, отсутствие опор «извне» и «покинутости» человека».