<…>

Из вводных побочных лиц драмы особенно замечательны Феклуша и Кулигин.

Странница Феклуша – личность характеристическая, знакомая всем и каждому, живавшему в Москве, а особенно в местностях, богатых монастырями, женскими общинами и раскольническими скитами. Она говорит свысока, поучительным тоном, хотя и несет вздор да чепуху, любит распространяться на счет врага рода человеческого, которого видит и в локомотиве железной дороги, и в трубочисте на крыше. Феклуша ни в чем не причастна к ходу действия драмы, но она необходима для нее, как олицетворение тех понятий, которые для Кабанихи и прочих самодуров, жрецов домостройного алтаря, затемняют святую религию любви и свободного духа, искаженную на русской почве татаро-византийскими плевелами², таким густым бурьяном разросшимися по телу любезного нашего отечества. Тунеядство, попрошайничество, суеверие, ханжество, сплетни, перенос вестей из дому в дом – вот отличительные свойства наших многочисленных Феклуш, под черным платком скрывающих всякую мерзость душевную. И эти Фекл уши, олицетворяющие зло, лицемерие и грубое невежество, уважаются нашим народом; он верит их нелепым россказням от простоты души и считает даже их праведными. Впрочем и сами Феклуши не затрудняются придавать себе такое название. Так и у г. Островского, Феклуша без церемоний говорит в начале второго действия: «Это, матушка, враг-то из ненависти на нас, что мы жизнь праведную ведем». Под внешним лицемерным смирением этих Феклуш скрывается дух злобы и лжи, тлетворно веющий на наше общество. Пора, давно пора русской сатире казнить пред всенародными очами этих проповедниц невежества и самодурства. Великое зло кроется в этих ханжах, одетых в черные свитки и наметки, как бы для того, чтобы видели все в платье их вывеску служения черному духу лжи и злобы. Честь и слава г, Островскому: он первый сделал попытку выставить этих своеобразных русских Тартюфов³ на позорное осмеяние народа! Хотя Феклуша по-видимому и лишнее лицо в драме, но «Грозам много бы потеряла, если б в ней не было Феклуши!

Но если в русском народе и много таких уродливых явлений, <…> как Феклуша, то нередки и светлые самородные русские явления, которые свидетельствуют о могучем духе нашего народа, народа, который как ни портили в течение столетий – все-таки не могли совершенно испортить. Эти отрадные явления также не переводятся на русской земле; они теперь глохнут и забиваются господствующим в среднем и низшем сословиях самодурством, как семейным, так и общинным; но, не смотря на то, служат ручательством за великую, прекрасную будущность нашего отечества. Когда совершится всех занимающее теперь великое дело⁴, и русский народ, освободясь от крепостного права, получит права человеческие, когда оградится в русском царстве доселе не огражденная от насилия всякого рода самодуров личность человека, и как естественное следствие того, явится незнаемое еще на русской земле уважение закона, когда, наконец, разольется повсюду свет истинного общечеловеческого просвещения – тогда эти светлые личности будут привольно развиваться и из среды нашего умного, здорового духом и сильного мыслью народа выйдет дивный строй людей гениальных. Да, велика, прекрасна будущность нашей милой родины – и все ее величие, вся красота ее теперь, – еще как алмаз в грубой коре, кроется в нашем народе, полном нерастраченных, не промотанных еще на рынке роскоши, пустоты и тщеславия духовных сил.

Выставляя одну из светлых личностей, не переводящихся в нашем народе, г. Островский с высоким поэтическим тактом противопоставил темной личности Феклуши светлую личность Кулигина,

¹ «Домострой» – русский литературный памятник XVI в, в котором систематически излагались правила христианской морали, регламентировалась семейно-бытовая жизнь и т. п. К XIX в. слово «домострой» стало символом патриархальных нравов, основанных на ханжестве, семейном деспотизме и самодурстве,

² Плевелы – сорняки.

³ Тартюф – герой одноименной комедии французского драматурга Ж.-Б. Мольера, ханжа, святоша и лицемер.

⁴ Имеется в виду готовившаяся в это время отмена крепостного права и связанные с ней социальные реформы.

Роман Гончарова стал важным событием в литературной жизни конца 50-х – начала 60-х годов XIX в. Сам тип Обломова содержал в себе настолько широкое обобщение, что прежде всего привлек внимание критики и получил различное истолкование. Другим характером, который критика подвергал анализу и оценке, был Штольц, поскольку по авторскому замыслу именно он должен был противостоять Обломову как положительный герой. Наконец, и образ Ольги Ильинской получил отражение в критических высказываниях, так как он был достаточно нов и оригинален для русской литературы.

Н.А. Добролюбов в своей статье «Что такое обломовщина?», считающейся до сих пор классическим разбором романа Гончарова, сосредоточил внимание на социально-политическом смысле этого понятия. Для него «обломовщина» – это своего рода болезнь русского дворянства, заключающаяся в праздности, непреодолимой лени и неспособности ни к какой общественной деятельности. Добролюбов считает Обломова заключительным звеном в цепи «лишних людей» (Онегин, Печорин, Бельтов, Руди и др.).

Д. И. Писарев был близок к подобной трактовке образа Обломова, но видел в нем более широкое обобщение: по его мысли, Обломов есть выражение общечеловеческих свойств в форме национально-русской. Двойственным было отношение Писарева к Штольцу: с одной стороны, он признает за ним качества, выгодно отличающие его от Обломова («выработанность убеждений, твердость воли, критический взгляд на людей и на жизнь»), с другой – отмечает, что Штольц показан вне конкретной деятельности, «вне жизни» и является, таким образом, лицом идеальным, а не реальным. В статьях Писарева необходимо также обратить внимание на характеристику Ольги Ильинской.

Совсем иную трактовку главного героя дал А.В. Дружинин, который, в отличие от Добролюбова и Писарева, принадлежал не к лагерю революционных демократов, а к либералам, а по своим эстетическим позициям был приверженцем теории «чистого искусствам. Он сосредоточил внимание не на отрицательных, а на положительных чертах Обломова, что было весьма важно для уяснения авторской позиции Гончарова в этом романе. В статье Дружинина необходимо также обратить внимание на подробный и тонкий анализ образа Ольги Ильинской.

Очень оригинальную трактовку образу Обломова дает КВ. Анненков. Его сближение типов Обломова и тургеневского Базарова спорно, но интересно.

<…> Лень и апатия Обломова – единственная пружина действия во всей его истории. Как же это можно было растянуть на четыре части! Попадись эта тема другому автору, тот бы ее обделал иначе: написал бы страничек пятьдесят, легких, забавных, сочинил бы милый фарс, осмеял бы своего ленивца, восхитился бы Ольгой и Штольцем, да на том бы и покончил. Рассказ никак бы не был скучен, хотя и не имел бы особенного художественного значения. Гончаров принялся за дело иначе. Он не хотел отстать от явления, на которое однажды бросил свой взгляд, не проследивши его до конца, не отыскавши его причин, не понявши связи его со всеми окружающими явлениями. Он хотел добиться того, чтобы случайный образ, мелькнувший перед ним, возвести в тип, придать ему родовое и постоянное значение. Поэтому во всем, что касалось Обломова, не было для него вещей пустых и ничтожных. Всем занялся он с любовью, все очертил подробно и отчетливо. Не только те комнаты, в которых жил Обломов, но и тот дом, в каком он только мечтал жить; не только халат его, но серый сюртук и щетинистые бакенбарды слуги его Захара; не только писание письма Обломовым, но и качество бумаги и чернил в письме старосты к нему – все приведено и изображено с полною отчетливостью и рельефностью. Автор не может пройти мимоходом даже какого-нибудь барона фон Лангвагена, не играющего никакой роли в романе; и о бароне напишет он целую прекрасную страницу, и написал бы две и четыре, если бы не успел исчерпать его на одной. Это, если хотите, вредит быстроте действия, утомляет безучастного читателя, требующего, чтоб его неудержимо завлекали сильными ощущениями. Но тем не менее в таланте Гончарова – это драгоценное свойство, чрезвычайно много помогающее художественности его изображения. Начиная читать его, находишь, что многие вещи как будто не оправдываются строгой необходимостью, как будто не соображены с вечными требованиями искусства. Но вскоре начинаешь сживаться с тем миром, который он изображает, невольно признаешь законность и естественность всех выводимых им явлений, сам становишься в положение действующих лиц и как-то чувствуешь, что на их месте и в их положении иначе и нельзя, да как будто и не должно действовать. Мелкие подробности, беспрерывно вносимые автором и рисуемые им с любовью и с необыкновенным мастерством, производят, наконец, какое-то обаяние. Вы совершенно переноситесь в тот мир, в который ведет вас автор: вы находите в нем что-то родное, перед вами открывается не только внешняя форма, но и самая внутренность, душа каждого лица, каждого предмета. И после прочтения всего романа вы чувствуете, что в сфере вашей мысли прибавилось что-то новое, что к вам в душу глубоко запали новые образы, новые типы. Они вас долго преследуют, вам хочется думать над ними, хочется выяснить <их> значение и отношение к вашей собственной жизни, характеру, наклонностям. Куда денется ваша вялость и утомление; бодрость мысли и свежесть чувства пробуждаются в вас. Вы готовы снова перечитать многие страницы, думать над ними, спорить о них. Так по крайней мере на нас действовал Обломов: «Сон Обломова» и некоторые отдельные сцены мы прочли по нескольку раз; весь роман почти сплошь прочитали мы два раза, и во второй раз он нам понравился едва ли не более, чем в первый. Такое обаятельное значение имеют эти подробности, которыми автор обставляет ход действия и которые, по мнению некоторых, растягивают роман.