<…> <Катков> не восхищался романом, а напротив, с первых же слов заметил: «Как не стыдно Тургеневу было спустить флаг перед радикалом¹ и отдать ему честь, как перед заслуженным воином».

– «Но, М.Н., – возражал я, – этого не видно в романе, Базаров возбуждает там ужас и отвращение.» – «Это правда, – отвечал он, – но в ужас и отвращение может рядиться и затаенное благоволение, а опытный глаз узнает птицу в этой форме…» – «Неужели вы думаете, М.Н., – воскликнул я, – что Тургенев способен унизиться до апофеозы² радикализму, до покровительства всякой умственной и нравственной распущенности?» – Я этого не говорил, – отвечал г. Катков горячо и, видимо, одушевляясь, – а выходит похоже на то. Подумайте только, молодец этот, Базаров, господствует безусловно надо всеми и нигде не встречает себе никакого дельного отпора. Даже и смерть его есть еще торжество, венец, коронующий эту достославную жизнь…»

<…>

¹ Радикал – сторонник коренных изменений в общественной жизни; здесь может иметь значение «революционер».

² Апофеоза (апофеоз) – восхваление, прославление.

<…>

Если и не в апофеозу возведен Базаров, то нельзя не сознаться, что он как-то случайно попал на очень высокий пьедестал. Он действительно подавляет все окружающее. Все перед ним или ветошь, или слабо и зелено. Такого ли впечатления нужно было желать? В повести чувствуется, что автор хотел характеризовать начало мало ему сочувственное, но как будто колебался в выборе тона и бессознательно покорился ему. Чувствуется что-то несвободное в отношениях автора к герою повести, какая-то неловкость и принужденность. Автор перед ним как будто теряется, и не любит, а еще пуще боится его!

<…>

<…>

<О философии Базарова и его характере:> Отрицание для отрицания, вот вся ее тайна; ничего в начале и ничего в конце; вот вся ее сила.

<…> Его научные исследования – фраза; его заботы об общественных язвах – фраза; его общие воззрения, его толки об искусстве, о знании, о людях, об общественных учреждениях, о всеобщей несостоятельности, о необходимости повальной ломки, о непризнании авторитетов, об отрицании всех начал жизни и мысли, – все это совершеннийшие праздномыслие и пустословие.

<…>

Странные судьбы отцов и детей! Что Тургенев вывел Базарова не для того, чтоб погладить по головке, – это ясно; что он хотел сделать что-то в пользу отцов, – и это ясно. Но в соприкосновении с такими жалкими и ничтожными отцами, как Кирсановы, крутой Базаров увлек Тургенева, и вместо того, чтоб посечь сына, он выпорол отцов.

<…>

Русская литература всегда была богата поэтическими талантами. Вслед за гениями русской поэзии – Пушкиным и Лермонтовым – в литературу пришли такие поэты, как А. В. Кольцов, И.С. Никитин, А.К. Толстой, К.К. Случевский и многие другие. Наиболее крупными поэтами этого времени были Н.А. Некрасов, Ф.И. Тютчев и А.А. Фет. Им и посвящены собранные здесь критические статьи.

Автор статьи «Стихотворения Н. Некрасова» А.А. Григорьев – выдающийся поэт и литературный критик. Интересно то, что в литературно-эстетической полемике середины XIX в. он был противником Некрасова, утверждая идеи «чистого искусства». Тем более показательно, что критик оценил своего идейного и эстетического противника очень высоко, отметив его поэтический талант и в особенности народность творчества.

Аналогичную картину мы встречаем и в статье Н.А. Некрасова «Русские второстепенные поэты». Высокая оценка Некрасовым стихотворений Тютчева также дана вопреки «партийным» пристрастиям (Тютчев, как и Фет, был поэтом «чистого искусства»). В своей статье Некрасов отметил прежде всего умение Тютчева чутко воспринимать и с глубокой поэтической силой изображать явления природы.

Творчеству Тютчева посвящена статья А.А. Фета, который был близок к нему по своим эстетическим взглядам. Фету удалось уловить одну из важнейших черт в поэзии Тютчева – ее философскую направленность. По мысли Фета, поэзия Тютчева – это поэзия мысли, воплощенной в художественную форму.

В. П. Боткин, один из наиболее тонких критиков поэзии своего времени, анализируя поэзию Фета, считает ее главным отличительным признаком то, что это поэзия чувств и ощущений, особенно выделяя при этом разработку темы любви.

<…>

Но началась уже другая эпоха в литературе¹. Ее первым самородным перлом был великий воронежский прасол² с своими дивными песнями, с своею глубокою душою, отозвавшеюся на самые глубокомысленные запросы цивилизации. Давно ли началась эта эпоха, – и между тем она уже породила великого лирического поэта, дала народного драматурга³, дала ряд второстепенных, но в высокой степени замечательных литературных явлений, постепенно и беспрестанно прибывающих.

К этой же эпохе принадлежит и Некрасов. Место его – между Кольцовым и Островским по общественному значению его поэтической деятельности. Там, где она действительно возвышенна, – она вполне народна, и причина ее неоспоримой силы, ее популярности (кроме, разумеется, большого таланта, conditio sine qua non[20]) – в органической связи с жизнью, действительностью, народностью <…>

Некрасову, под влиянием его «музы мести и печали», часто хотелось бы уверить и нас всех, да, может быть, и себя, что он не поэт. Помните, что говорит он:

Но ведь это очевидная неправда. Во-первых, он поэт – и большой поэт – там, где праведно торжествует мстительное чувство, и догорание его любви стоит иногда несравненно более сатириазиса[21] любви некоторых муз, а во-вторых, он большой поэт своей родной почвы…

Поэт! Поэт! Что же вы морочите-то нас и «неуклюжим стихом» и «догоранием любви»?

Глубокая любовь к почве звучит в произведениях Некрасова, и поэт сам искренно сознает эту любовь. Он, по-видимому, не жалеет, как Лермонтов, что этой любви «не победит рассудок», не зовет эту любовь «странною»⁴. Одинаково любит он эту почву и тогда, когда говорит О ней с искренним лиризмом, и тогда, когда рисует мрачные или грустные картины; и мало того, что он любит: его поэзия всегда в уровень с почвою – тогда ли, когда в мрачный, сырой осенний вечер, с поэтически-ядовитым озлоблением передает заседание «клуба вороньего рода» и с наружным равнодушием и внутреннею глубокою симпатиею разговор двух старушонок, сошедшихся у колодца; тогда ли, когда в душной больнице подсматривает он высокую сцену поднятия любовию падшего человека и слышит

тогда ли, когда простодушно передает он «деревенские новости», не заботясь – что, впрочем, не похвально – о форме передачи; тогда ли, когда так же безыскусственно и до наивности искренно любуется крестьянскими детьми-шалунами. Не все это, на что я указываю, художественно: напротив, на многом, к сожалению, есть и пятна, многое страдает неизвинительною небрежностью отделки, но во всем этом почвою пахнет. Там же, где поэт, видимо, заботился и о художественности, – рисует ли он с мрачною злобою «Псовую охоту», кончая свою поэму ядовитым двустишием: