Историю Матиаса Эрцбергера легче всего понять, если иметь в вид)7, что Версальский договор не имел цели ослабить германскую элиту, несмотря на то что дипломатическая и официальная риторика того времени убеждала общество в обратном. Как образно выразился один историк, германская Вторая империя представляла собой неразделимый одноглавый квартет. Головой была монархия, передние административные ноги были представлены бюрократией и армией, а задние ноги — аграриями и промышленниками. Всё остальное — связующие хрящи и сухожилия. «Суть германской истории с 1918-го но 1933 год можно выразить одной фразой: в 1918 году не было никакой революции... Единственным видимым изменением стало обезглавливание монархии, происшедшее в ноябре» (3). Наделе это означало следующее: любой политик, который попытался бы именем демократии и с помощью новоприобретённого парламентского инструмента провести какие бы то ни было реформы, неизбежно рисковал столкнуться с сопротивлением сил старого порядка, стоявших за спиной созданных ad hoc националистических партий, и с их (то есть сил старого порядка) буквально и в полной мере сохранившейся промышленной и финансовой мощью. Коль скоро это было действительно так, то любая атака, предпринятая на высшие классы, грозила обернуться завесой угроз и оскорблений в прессе, угрозами физической расправы со стороны головорезов, коим тайно потворствовала элита, враждебностью судебных органов и, что самое важное, полным равнодушием со стороны Британии и её союзников, которые наблюдали эти дикарские сцены с отчуждённым вниманием, словно сидящие в амфитеатре зрители.

* * *

С тех самых пор, как была провозглашена недееспособная с самого начала Веймарская республика, у историков возникла склонность рассматривать эпоху Веймара как эру упущенных возможностей.

В действительности было две Германии... Германия пыталась идти по пути Бисмарка... теперь же она была готова испробовать путь Гёте... Республика родилась из поражения, жила в смятении и погибла в катастрофе. Тем не менее республиканский выбор не был донкихотской утопией, не был он и произвольным; какое-то время у республики был реальный шанс (4).

У неё никогда не было никаких шансов.

Республика — и это отчётливо понимал Веблен — была обречена с самого начала. Метания лихорадочной пятнадцатилетней Веймарской республики, приведшие к провозглашению Третьего рейха, были не чем иным, как родовыми муками, предшествовавшими появлению на свет нацизма. Бесконечная парламентская чехарда; появление и исчезновение тридцати двух партий, двадцать кабинетов и девять выборов; 224 900 самоубийств (5) и триста политических убийств (6); лихорадочный поиск бесконечно сменявших друг друга экономических проектов, не имевших будущего; две финансовые шоковые терапии (1923 и 1931 годов); буквальное отсутствие умения управлять парламентской республикой и откровенное манипулирование со стороны англо-американских клубов; насилие; делано бессильный цинизм союзников; свинцовый пессимизм народных масс; «мелочные и уродливые компромиссы по поводу [якобы репарационных] миллионов и миллиардов, эти склоки, которые сегодня едва ли стоят того, чтобы о них вспоминать» (7), — всё это куски хроники возвышения гитлеризма.

Жизненный цикл бутафорской германской республики можно разделить на три периода:

1 Период беспорядка, 1918-1923 годы.

2 Период исполнения, 1924-1930 годы.

3 Период разрушения, 1930-1933 год*.

* Второй и третий периоды подробно обсуждаются в главе 4.

Веймарская республика была лабораторией проведения социального эксперимента: статьями Версальского договора Британия готовилась возродить из руин империи Вильгельма II политическую структуру, насквозь пропитанную неким подобием прусского милитаристского консерватизма, однако «чистого» в своей враждебности, — то есть породить немецкое реакционное движение, не прикрытое царственно-аристократическими одеждами. Того, что операция закончится формированием воинственных банд со свастикой, большинство государственных мужей Запада, возможно, и не предвидели. Но надежду увидеть в послевоенной Германии возрождение народного, почвенного фронта, пылающего гневом и местью, правящие элиты Запада питали с самого начала. Вебленово пророчество является доказательством истинности существования таких предвкушений. Союзники затеяли весьма опасную игру.

В суматохе последствий неудачной революции немцы, уже расколотые провалом начатой Бисмарком три десятилетия назад политики социальных гарантий, призванной умиротворить пролетариат, немедленно принялись пожирать друг друга. Ноябрь 1918 года показал, что Германия не способна к революции: беспорядки не привели к появлению харизматического вождя народных масс (9). После того как социалисты в 1919 году дали генералам carte blanche на подавление разрозненных и едва ли представлявших серьёзную угрозу беспорядков, очень немногие сомневались в том, что вояки не станут долго ждать и вскоре выступят против республики.

Ещё до окончания войны силы реакции начали разжигать в Германии непримиримый антагонизм. После войны генерал Малкольм, глава британской военной миссии в Германии, нанёс визит генералу Людендорфу — доблестному солдату, фактически правившему Германией последние три года войны вместе со своим престарелым дуумвиром генералом Гинденбургом, до того, как кайзер перед самой капитуляцией отправил его в отставку*.

* См. главу 2, стр. 83.

 Пока они пили чай, немец старался передать своему гостю, насколько глубоко обманутым и преданным чувствовал себя в 1918 году генеральный штаб слабостью внутреннего фронта и мятежами моряков; Малкольм, который хотел ясности, прямо спросил бывшего начальника генерального штаба: «Генерал, вы хотите этим сказать, что вас ударили в спину?» Выразительные синие глаза Людендорфа вспыхнули. «Именно так, — торжествующе воскликнул он.— Меня ударили в спину! Меня действительно ударили в спину!» (10)

В ноябре 1919 года, давая показания комиссии Конституционной ассамблеи по расследованию военных событий, второй член военно-политического дуумвирата генерал Гинденбург, герой Восточного фронта, уничтоживший русские армии в Мазурских болотах*,

* См. главу 1, стр. 55.

отчеканил эту мысль, превратив удар в спину в лозунг политической реакции: «Из-за преднамеренного разложения флота и армии... наши военные операции неизменно заканчивались неудачами; крах был неизбежен... Английский генерал был прав, когда сказал: «Германскую армию ударили ножом в спину» (И).

«Удар в спину»: в то время это выглядело вполне правдоподобно — в конце концов, германская армия не потерпела ни одного сокрушительного военного поражения. Красная пропаганда была реальной и весьма ощутимой; республика была идеей Вильсона, а Версальский договор стал для всех немцев отвратительным бесчестьем и унижением. Поэтому многие не без основания считали, что Веймар был не чем иным, как пародией, одиозной карикатурой, достойной презрения или, в лучшем случае, полного безразличия; Веймарская республика не могла требовать от Германии большего. Республика с самого начала превратилась в арену жульнического политиканства — серого, скучного и бесцельного. Бесконечная череда веймарских правителей являет собой апофеоз анонимности — всё эти забытые фигуры, эти brasseurs d'affaires, по очереди занимавшие на короткое время место на капитанском мостике тонущего корабля, несущегося по воле волн, силе которых они не могли сопротивляться. История, однако, запомнила два имени: Матиас Эрцбергер и Вальтер Ратенау.

Оба эти человека, хотя и разительно непохожие друг на друга, явились воплощением искусства возможного: многогранные личности, одарённые и гибкие — в интеллектуальном и светском плане — настолько, что впали в грех тщеславия, вообразив, что могут направить мир в любое нужное им русло. Каждый из них воображал, что способен изменить трагическую судьбу Германии; если говорить более конкретно, то они думали, что смогут перехитрить Британию и обыграть её в этой игре, превратив Веймар в работоспособный инструмент политики, — именно поэтому история их и запомнила. Их самопожертвование оказалось неоправданным и ненужным, но весьма показательным в том, что касается зарождения и созревания нацизма.