В финансовые жилы Германии неудержимым потоком хлынула американская кровь.

Эксперты обнаружили, что сам по себе корабль находится во вполне приличном состоянии, о чем и доложили руководству. На корабле было всё необходимое, чтобы удержаться на воде, в этом можно было быть совершенно уверенным. Оказавшись на плаву, этот корабль сможет вынести бремя репараций в 625 миллионов долларов в год... В этом заключался, по сути, план Дауэса, и для того, чтобы заставить его работать, германское правительство заняло 200 миллионов золотых долларов у Великобритании, Франции и Соединённых Штатов, чтобы начать проведение политики исполнения (83).

Своры брокеров, выступавших от имени американских банков, буквально наводнили коридоры германских правительственных и деловых учреждений. Банковские ставки в Берлине были очень высоки — в среднем в течение «золотых лет» они равнялись девяти процентам; компания Моргана, истекая слюной, приобретала толстые пачки германских облигаций, намереваясь продать их «американской публике». И когорты простофиль из среднего класса, обуянные жадным желанием увидеть, как их деньги начнут «работать на них», поделились частью своих сбережений, чтобы купить многообещающие немецкие ценные бумаги.

Именно американской публике следовало продать основную часть германских репараций, и чтобы достичь этой цели, понадобилась систематическая фальсификация исторических, финансовых и экономических фактов. Это было необходимо, чтобы создать в Америке такое настроение, которое сделало бы успешным продажу немецких облигаций (84).

До 1930 года в Германию поступили приблизительно 28 миллиардов долларов; 50 процентов этой суммы в виде краткосрочных кредитов; половина всей суммы поступила из Соединённых Штатов. Только 10,3 миллиарда долларов пошли на выплату репараций; остальное растеклось по множеству весьма интересных направлений. Другими словами, начиная с 1923 года Германия не заплатила из своего кармана ни одного цента репараций (85).

Наконец, когда Германия возобновила выплаты репараций Франции, умиротворив её вкупе с американцами, бросившими Франции свою кость, франко-бельгийские войска были выведены из Рура*.

* Последние подразделения были выведены в июле 1925 года.

Так был инициирован абсурдный веймарский цикл «золотых годов»: золото, которое Германия платила в виде военных репараций, продавалось, закладывалось и во время инфляции исчезало в США, откуда в виде помощи по плану Дауэса, возвращалось в Германию, которая затем, отдавала его Франции и Британии, которые в свою очередь оплачивали им военный долг Америке, а последняя, обложив его дополнительными процентами, снова направляла его в Германию, и так далее по кругу (86).

В Германии одалживали всё и всё: рейх, банки, муниципалитеты, земли, предприятия и частные домашние хозяйства. Деньги тратили на строительство домов, оборудование и организацию общественных работ. Веймарская республика воздвигала храмы из стёкла и стали, планетарии, стадионы, велотреки, фешенебельные аэродромы, развлекательные парки, современнейшие морги, небоскрёбы, титанические плавательные бассейны и подвесные мосты. Однако мир и даже американские кредиторы всё чаще спрашивали своих политиков: «Во имя чего мы так рьяно помогаем Германии?» «Она наш союзник в борьбе с коммунизмом», — отвечали политики, и их веймарские клерки спешили истово поддакнуть, держа строй (87). Трудно сказать, кто вызывает большую тошноту своей ложью — союзники или сами немцы. Если бы всё обстояло именно так, то деньги продолжали бы литься рекой, и если бы никто не остановил этот поток, то Германия в скором времени превратилась бы в настоящую колонию Уолл-стрит (88).

Однако не потребовалось много времени, чтобы понять, что вся сооружаемая конструкция есть нечто иное, как карточный домик: стоит только Уолл-стрит отозвать свои займы, как Германия потерпит полное и необратимое банкротство. Что дальше? Никто не желал дать себе труд внимательно разобраться в такой перспективе. Предопределённым оставалось только падение. Оно должно было произойти наверняка. Это был лишь вопрос времени.

Вся страна политически и экономически всё больше и больше попадает в руки иностранцев... Один булавочный укол, и весь этот мыльный пузырь немедленно лопнет. Если одолженные деньги будут истребованы назад в большом количестве, то мы разоримся — всё мы — банки, муниципалитеты, совместные компании, а с ними и весь рейх (89).

Но мало кто думал о завтрашнем дне в те «золотые годы»: были хлеб и работа, за работу платили хорошие деньги, и было не важно, откуда они берутся; СДПГ и профсоюзы, ведомые солидными марксистами, были восторженными приверженцами займов Дауэса (90).

Что же касается «интересных» способов использования иностранных денег, то значительная их часть продавалась Рейхсбанком в обмен на золото для русских коммунистов, совместно с которыми Германия проводила программу быстрого перевооружения, что позволяло Советам косвенно выходить на западные рынки, делая там необходимые приобретения (91).

Но куда более значимой была в то время реорганизация концерна «И. Г. Фарбен» в один из тех гигантских конгломератов, которые грезились Шахту в записке, направленной им Джону Фостеру Даллесу в 1922 году.

История «И. Г Фарбен» началась в начале девятисотых годов с производства красок (краска по-немецки Farben). Промышленность, производящая лакокрасочные материалы, состояла тогда из ядра основных, отважно рисковавших компаний, которые вкладывали большие деньги в изыскания но созданию новых цветов и красителей. BASF, самая отважная из этих компаний, «символ, перед которым благоговели другие корпорации, очень рано овладел секретом производства красных и жёлтых красителей. Но раскрытие секрета синей краски оказалось более сложным» (92). Со временем, когда удалось решить проблему создания синтетического индиго, и это достижение было внесено в список основополагающих открытий, несколько компаний великой немецкой химической оси, так называемое большое трио — BASF, «Байер» и «Хехст», вместе с другими более мелкими сателлитами слились, образовав в 1916 году картель. Таким образом, из этих компаний получилось рыхлое, но весьма крупное соединение, интересы которого совпали с таковыми руководимого Ратенау ведомства военных ресурсов, где картель находил своих самых деятельных помощников (93). «Всю эту структуру начали называть просто I. G. (Interessen Gemeinschaft Объединение Интересов) (94). «Объединение стояло как индустриальный колосс... возвышавшийся над всей мировой химической промышленностью... Немного нашлось бы университетов, которые могли бы поспорить с этим гигантом по числу лауреатов Нобелевской премии» (95).

В конце войны авторы Версальского договора приказали союзническим инспекторам оставить в покое «И. Г.».

В отличие от французов, американцы и британцы проявляли большую деликатность и не тревожили руководителей «И. Г.». Со стороны англо-американцев были даны уверения в том, что инспекторы не будут «проявлять любопытство к коммерческим тайнам, когда будет установлен мир». Концерну не придётся раскрывать секреты технологии или отвечать на соответствующие вопросы, если они не касаются производства оружия или военного применения имеющихся технологий. «Эти уверения, —докладывал начальству офицер из Службы ведения химической войны американской армии, — позволили нам установить с ними более или менее сердечные отношения» (96).

Благодаря зарубежной помощи и «либерализации капиталов» во время организованной согласно плану Дауэса передышки, шесть концернов картеля «И. Г.» горевшие желанием усилить своё присутствие на мировых рынках, решили, наконец, объединить свои научные разработки и финансовую мощь. «Слияние произошло 9 декабря 1925 года. Компании, объединившись, стали называться Internationale Gesellschaft Farbenindustrie A. С, или коротко «И. Г. Фарбен» (97). Этот чудовищный конгломерат, по мысли своего руководителя, Карла Боша, должен был вывести Германию из зависимости от зарубежных источников нефти.