— Мой муж мне так и говорит: я никогда бы не сумел сделать то, что делаешь ты, — гордо сообщает подругам парижанка Камиль.

Конечно, такое поведение совсем не в духе американского феминизма. Но зато в семейных отношениях все куда более гладко.

Увы, о полном равенстве речи нет, и мои знакомые мамочки пытаются найти эффективное соотношение сил. Муж Лоранс, консультанта по менеджменту и мамы троих детей, напряженно работает всю неделю. (Она работает неполный день.) Раньше по выходным супруги ссорились, выясняя, кому заниматься домашними делами. Но в последнее время Лоранс сама предлагает мужу в субботу утром сходить на тренировку по айкидо, потому что тогда он чувствует себя так, как надо. Она готова делать больше, лишь бы ее муж был довольным и отдохнувшим.

Француженки намного легче сбрасывают с себя груз ответственности и опускают планку, если это дает им больше свободного времени и избавляет от нервотрепки. Когда я сообщаю Вирджини, что на неделю уезжаю в Америку и беру Бин с собой, а Саймон остается в Париже с мальчиками, она смеется:

— Подумаешь, только стирки за неделю накопится, и все.

Есть и вполне объективные причины того, что француженки спокойнее американок. Во-первых, им ежегодно положены три недели отпуска. Кроме того, во Франции не так популярны феминистские разглагольствования, зато существует намного больше государственных учреждений, благодаря которым женщины могут выйти на работу. Оплачиваемый государством декретный отпуск (в США его нет), субсидии на ясли и няню, бесплатный детский сад с трех лет и множество налоговых льгот и детских пособий. Все это не обеспечивает равенства между полами, но дает француженкам возможность работать, имея детей. А если отбросить идеалистическое представление о полном равноправии, начинаешь ценить тот факт, что многие французы (мужчины) в больших городах тоже сидят с детьми, готовят и моют посуду. В ходе проведенного в 2006 году исследования выяснилось, что лишь 15 % отцов несут ответственность за младенцев наравне с мамами и лишь 11 % возлагают на себя основной груз забот. Но при этом 44 % — активно помогают.

Обычное зрелище в парижских парках субботним утром: вызывая умиление своим растрепанным видом, папы катят коляски или тащат сумки, нагруженные продуктами. Часто мужчины из категории «активно помогающих пап» занимаются готовкой и домашним хозяйством. Французские мамочки говорят о том, что у их мужей есть какая-то конкретная обязанность в доме — например, проверять уроки или мыть посуду после ужина. Может быть, секрет семейного благополучия французов в четком распределении обязанностей? Или в том, что в целом они фаталистически относятся к браку?

— Одно из самых прекрасных чувств, которое испытывают супруги, — благодарность за то, что их семья не распалась, — утверждает Лоранс Феррари, ведущая популярной французской вечерней программы новостей. Феррари — красивая блондинка, ей 44 года, она на шестом месяце беременности, ждет ребенка от второго мужа. Она берет интервью у эпатажного французского философа Паскаля Брюкне, известного своими провокациями. Тема программы — «Любовь и брак: совместимы ли они?».

Феррари и Брюкне принадлежат к элите французского общества, избранному кругу политиков, журналистов, академиков и предпринимателей, которые не только общаются друг с другом, но и заключают между собой браки. Их взгляды отражают философию обычных французов, только в преувеличенной, а порой идеализированной форме.

— В наши дни брак уже не считается мещанством. Напротив, для меня, к примеру, это способ бросить вызов обществу, — говорит Феррари.

В ответ Брюкне называет брак «опаснейшим из приключений».

— Любовь — неудержимое чувство. Трагедия в том, что любовь приходит и уходит, а мы не в силах контролировать эти изменения.

Феррари соглашается с ним:

— Не устаю повторять, что брак по любви — огромный риск.

В знак того, как высоко мы продвинулись по социальной лестнице, нас с Саймоном и малышами приглашают погостить в доме моей подруги Элен и ее мужа Уильяма. У них тоже трое детей и тоже есть близнецы. Элен — высокая и стройная, с неземными голубыми глазами; выросла она в Реймсе, столице региона Шампань. Семейное гнездо, где все проводят отпуск, расположено неподалеку, в Арденнах, почти у границы с Бельгией.

В Арденнах состоялось множество битв времен Первой мировой войны. В течение четырех лет французские и немецкие солдаты копали траншеи по обе стороны «ничьей земли» и поливали друг друга огнем. Противники жили так близко, что знали все о распорядке и привычках друг друга, как давние соседи. А иногда даже общались при помощи написанных от руки табличек.

Кажется, что в маленьком городке, где стоит семейный дом Элен, бомбежки прекратились совсем недавно. Люди здесь не говорят «Первая мировая» — для них это «с четырнадцатого по восемнадцатый год». Многие разрушенные здания до сих пор так и не отстроили, и вокруг все поросло травой.

Днем Элен и Уильям — очень заботливые родители. Но вечером, как только дети уснули, они тут же достают сигареты, вино и включают радио — наступает «взрослое время». Им хочется сполна насладиться остатком дня и прекрасной компанией. (Элен вообще не упускает шанса подарить себе маленькое удовольствие: например, когда мы катаемся на машине с детьми, она останавливается на лугу, достает из багажника плед, пирог и устраивает пикник. Солнце клонится к закату, пейзаж вокруг идиллический, как с открытки, — у меня даже слезы на глаза наворачиваются.)

По выходным Уильям встает рано, вместе с детьми. Однажды утром он решает сбегать за хрустящим багетом и свежими булочками с шоколадом, оставив Саймона с детьми. Элен спускается вниз в пижаме, со спутанными после сна волосами и садится за стол.

— Мой любимый багет! — восклицает она, увидев, что принес Уильям.

Какие простые, честные и приятные слова! А вот я не могу даже представить, что говорю нечто подобное Саймону. Я обычно только упрекаю его за то, что он купил не тот багет или намусорил крошками, а мне теперь убирать. Просыпаясь по утрам, я редко настроена благодушно. При взгляде на мужа не улыбаюсь от счастья — по крайней мере не утром.

Увы, простые, почти детские удовольствия — «Мой любимый багет!» — для нас, наверное, больше не существуют.

Рассказываю Саймону про багет, когда мы едем домой из Арденн, мимо желтых цветущих полей и памятников времен войны.

— Один багет нас не спасет, — замечает он.

Саймон прав — нам нужно что-то более серьезное.

Самый распространенный вопрос, который нам задают про близнецов (не считая вопроса про ЭКО), — чем они отличаются друг от друга. Некоторые мамы близнецов выдают давно заготовленный ответ.

— Одна напористая, другая уступчивая, — сообщает мама двухлеток, с которой я знакомлюсь в парке в Майами. — Идеальный симбиоз.

У Лео и Джоуи все не так шоколадно. Они похожи на старую супружескую пару — неразлучны, но вечно ругаются. (Скорее всего, научились этому у нас с Саймоном.)

Разница между ними становится более очевидна, когда они начинают разговаривать. Лео несколько месяцев произносит лишь отдельные слова. Потом вдруг за ужином поворачивается ко мне и странным монотонным голосом отчеканивает:

— Я ем.

Не удивительно, что он в первую очередь овладел именно настоящим временем. Ведь он живет в настоящем. Постоянно в движении — в стремительном движении, не ходит, а бегает. По звуку шагов я сразу понимаю, кто приближается.

А вот любимая грамматическая форма Джоуи — притяжательные местоимения. Мой зайчик, моя мама. Шагает он медленно, как старичок, — потому что все время таскает с собой все свои любимые вещи. Они меняются, но их всегда много (был период, когда он спал с маленьким венчиком для взбивания). Наконец он сортирует нужные ему вещи по двум портфелям, которые таскает с собой из комнаты в комнату. Лео нравится выхватывать портфели у него из рук и поскорее бежать наутек. Если бы меня попросили охарактеризовать малышей одним словом, я бы сказала так: один — хулиган, второй — скряга.