Я бросила велосипед у крыльца и пошла в глубь двора, чтобы заглянуть в окно кухни. Наш дом покоился на невысоком фундаменте, но с моим невысоким ростом все равно пришлось повиснуть на подоконнике, чтобы что-то разглядеть. На кухне кроме мамы сидели двое незнакомых мне мужчин и женщина, которая становилась регулярным гостем в нашем доме во время приступов маминого алкоголизма. Сейчас она бойко что-то рассказывала и стучала руками по столу, отчего на нем подпрыгивали рюмки.

Я мысленно выругалась и обогнула дом, чтобы попытаться войти с черного хода, но дверь оказалась заперта. Тогда я выругалась сильнее, и, глубоко вдохнув, поднялась на крыльцо и позвонила. Мама открыла спустя почти целую минуту, на ней был домашний халат, а в руках тлеющая сигарета, хотя никогда раньше курением она не страдала.

— О! Дочь явилась!

— Я только переодеться, — я протиснулась мимо неё и осмотрела через открытую дверь кухни пьяную компанию. Кто-то из них со мной поздоровался, но я молча взлетела по лестнице прямо в обуви, игнорируя какие-то мамины возмущения по этому поводу.

Чтобы сменить джинсы и толстовку на такие же, только чистые, и уложить в рюкзак вещи на ближайшие два-три дня мне понадобилось пять минут. Я наскоро причесалась, нашла в шкатулке под кроватью припрятанные там деньги и уже собралась так же быстро ретироваться, как заметила листок на полу около двери, видимо, ранее просунутый в щель.

«Я жив, телефон отключил, потому что мать накидывается и звонит каждую ночь. Устроился работать в лавку к Т.Б., 2/2 буду там. В комнату не стучи, мать думает, что я живу у друга. Ключ от задней двери под цветочным горшком у крыльца. С собой не уноси.

Брат.»

Я вздохнула, сунула письмо в карман, заперла дверь комнаты и тихо покинула дом. Кажется, этого никто не заметил. Весь этот кошмар должен был продлиться ещё пару недель — дольше месяца она обычно не пила, будучи не в состоянии так надолго забыть про свою работу. Забыть про нас — это совсем другое дело, это проблемой не было.

Грота во дворе не было, а дверь Яна, как обычно, открыта. Эта скверная привычка повелась у него от отца, и я всю жизнь удивлялась, почему их ни разу не ограбили. Сегодня дом, кажется, сам не верил тому, что в нем происходило. С порога была слышна музыка и громкие веселые голоса, доносившиеся со стороны кухни. В прихожей, коридоре и ванной горел свет. У двери валялись два шлема и сапоги для верховой езды. Пес лежал под лестницей, он поднял морду и тоскливо на меня посмотрел, демонстрируя свое недовольство по поводу обделенности вниманием.

— Привет, — я вошла в кухню и на меня тут же обернулись две пары глаз, одна из которых явно не лучилась дружелюбием.

— Привет, — весело сказал Ян, его голос звучал громче обычного, — Амелия, это Олеся, Лося, это Амелия, скорее всего, ты её знаешь, она управляющая кафе «Спелая вишня», недалеко от твоего дома.

О да, я её знала, но только не потому что была завсегдатаем их кафе, а потому что Амелия имела широкую славу девушки, способной окрутить практически любого ухажера, но не питавшей глубокой привязанности почти ни к кому из них. Она была красивая в самом известном смысле этого слова — большие голубые глаза, пухлые губы, точеные черты лица, талия толщиной с ногу Яна, густые светлые волосы чуть ли не до попы — живая кукла. У Яна до этого в жизни было всего две девушки. Одна продержалась полгода, другая — год, и обе отличались модельной внешностью и хитрым, своенравным характером. Я очень любила дразнить Яна по поводу того, что он предпочитал женщин, больше всего похожих на его любимого коня, и мог бы уже давно жениться на нём.

— Привет, — прохладно сказала я, но Амелия лишь слегка кивнула, не удостоив меня ответом. Мой взгляд приковала стеклянная роза, приколотая на изящном серебряном стебельке-булавке к её воротнику. Наметанным глазом я разглядела, что внутри неё слабо переливается какая-то пойманная эмоция.

— А мы тут вот, пьянствуем. Хочешь? — Ян кивнул на бутылку шампанского, которая красовалась на столе в окружении массы закусок.

— Нет уж, спасибо, сейчас с меня пьянства точно достаточно, я хочу только спать, — я достала тарелку и начала набирать в неё еду. — Кстати, я принесла пирожные, но, кажется, в тебя они теперь не влезут. Где моя чашка?

Я достала из рюкзака и положила на стол большую коробку, вытащив оттуда для себя два эклера. Затем отрыла в раковине под горой посуды чашку, которой обычно тут пользовалась только я, налила чай, прихватила свой съедобный улов и удалилась в гостиную, которая была напротив и где я обычно обитала, оставаясь у Яна на ночь. Сегодня она оказалась поразительно чистой — моя постель убрана в диван, сам он сложен и аккуратно заставлен подушками, пыль пропала, а пульт от телевизора торжественно покоился на подлокотнике. Даже книги, преимущественно фантастического жанра, не громоздились у стен привычными колоннами, а были аккуратно расставлены в высоких шкафах. Обычно такой тягой к порядку Ян не отличался, и я презрительно фыркнула.

— Слушай, — внезапно он вошел в комнату, прикрыв за собой дверь, — ты не могла бы поспать сегодня в отцовской спальне? Мы с Амелией собирались посмотреть тут сериал.

— Ты терпеть не можешь телевизор, — я в упор уставилась на него, чувствуя, как меня моментально накрывает лавина злости.

— Ну, сегодня я потерплю, он интересный.

— Там страшно и холодно.

— Я включу батарею. И ничего страшного там нет. Слушай, ну телевизор правда только здесь, и он нам нужен.

— А позвать меня с вами посмотреть сериал тебе в голову не пришло? — я издевательски подняла бровь.

— Ты же сама сказала, что хочешь спать…

Тут дверь открылась и в комнату продефилировала Амелия. Покачивая бокалом с шампанским, она подошла к Яну и обняла его за талию. На ней были тапочки с мышиными мордочками — единственные здешние женские тапки, которые Ян купил специально для меня, потому что все его «лыжи» сорок четвертого размера я постоянно теряла и разбрасывала по дому. Да и нужны тапки были только мне, потому что ни одну из бывших девушек Ян сюда не приводил.

— Ты что, правда будешь здесь ночевать? У нас вообще-то были планы.

— Амелия! — предупредительно оборвал её Ян, но это уже было ни к чему.

— Нет, — сказала я, закидывая на плечо рюкзак и подхватывая свою тарелку с едой, — можете развлекаться. Хорошего вечера.

— Лося! — крикнул Ян мне вслед, но я в считанные секунды натянула кроссовки, сунула под мышку куртку и вылетела из дома. Схватила прислоненный к крыльцу велосипед и одной рукой вывела его за ворота. Затем нашла в вещах чистый пакетик, завернула в него тарелку и максимально горизонтально зафиксировала в рюкзаке. Когда Ян вышел на крыльцо с повисшей у него на руке надувшей губки Амелией, я уже во всю прыть мчалась к озеру, к моему узкому деревянному причалу и любимому красному стулу, захлебываясь злостью, обидой и ненавистью не столько к ним, сколько к себе. Эта мысль ввинчивалась в мозг, такая очевидная и понятная — он не любит меня, потому что меня невозможно любить. Потому что эта кукольная Амелия, упавшая ему на голову всего неделю назад, в десятки раз важнее, чем я, чем наша дружба.

Спасительный красный стул ждал меня на своем почетном месте. Было темно и облачно, луна не светила, и я едва могла разглядеть воду вокруг себя. Я достала из рюкзака тарелку с закусками, села на стул, подогнув ноги, и начала есть, надеясь, что это поможет не заплакать. Не помогло.

Я не любила Яна как мужчину — ни сейчас, ни когда-либо раньше. Но я любила его как брата, как близкого и нужного человека, как самого понимающего друга из всех, что у меня были. Ни к Куку, ни к школьным подругам, ни к кому больше я не смогла так привязаться за свою недолгую жизнь, а у Яна других друзей не было вовсе, разве что приятели. Со мной он катался на лошадях, со мной ходил в кафе, со мной делился радостью и грустью, только меня предпочитал своему одиночеству — и все это мое великое сокровище, которое до боли невыносимо разделить с кем-то другим. С какой-то недостойной девицей, а все они казались мне недостойными и неспособными понять и оценить важность нашей дружбы. Каждая думала, что она легко сможет меня заменить, но самое ужасное — иногда так думала и я. Просто потому что я не понимаю, как и за что меня можно ценить и любить.