– Мы планируем вести здесь переговоры.

– Но это мой офис, – задрожал Берг. Он пытался внутренне себя успокоить, повторяя, словно молитву: «Она дрессированная, дрессированная, что тут такого?». Однако тревога только нарастала в душе. – Этот офис мой, – повторил он вслух, но как-то менее уверенно. Ивану Афанасьевичу вдруг стало очень страшно. Он был уверен, что сейчас должно произойти что-то чудовищное. Возможно, даже убийство.

– Это почему вы так решили? – вопрос задал пёс. Голос его, низкий и бархатистый, был вовсе не страшным и не зловещим, однако Иван Афанасьевич напугался до смерти.

«Я рехнулся, – решил он, и от осознания этого ему стало ещё хуже. Директору треста захотелось заплакать, захотелось, чтобы кто-нибудь его немедленно пожалел. Его чёрные усы, словно в момент отсырев, беспомощно повисли, зрачки расширились, и нижняя губа непроизвольно задрожала. – А может, это сон? – с надеждой подумал он. – Надо немедленно проснуться!». – Решив это, Берг суетливо осмотрелся, увидел на столе графин с водой, схватил его и, зажмурившись, выплеснул себе на лицо.

– Вам жарко? – поинтересовался пёс.

– Мне? – спросил директор, не открывая глаз. – А кто здесь? Кто это спрашивает?

– Меня зовут Берг, – представился пёс.

– А-а-а, – закивал директор, не желая разжмуриваться. – И вы Берг?

– Совершенно верно. Мы с вами тёзки.

– Понятно. – Директор олигофренически улыбнулся. – И вам нужен мой офис?

– Вы поразительно догадливы! – похвалил пятнистый посетитель.

В голове начальника треста вдруг словно что-то взорвалось.

– Берите! – вдруг самоотречённо вскрикнул он и вскочил из-за стола, непременно задев его огромным животом. Однако и сейчас глаз он не открыл, а для пущей надёжности заслонил их ладошками, как ребёнок. Аккуратно, вдоль стеллажей, Берг попятился к двери.

– Вы что же? Так прямо и уйдёте?

– Я в домике! – ответил директор, хихикнув. – Я в домике, а вас никого нет!

– Интересная версия, – задумался тёзка гендиректора.

Дошаркав до двери, обладатель «папахи» остановился и замер, словно ныряльщик перед прыжком с трамплина, а после, резко одёрнув руки, открыл глаза. Он увидел, что пёс теперь сидит в его кресле и, дымя его же недокуренной сигарой, деловито просматривает бумаги, а двое сопровождающих с родительским умилением смотрят на говорящего питомца. К тому же он вдруг заметил, что у старика из-под плаща торчит самый натуральный хвост.

– Я в домике! – произнёс Берг твёрдо, будто хотел убедить в этом и себя, и весь окружающий мир.

Пёс оторвался от бумаг, нахмурился, словно вспоминая что-то, и голосом, не терпящим возражений, произнёс:

– Идите! Идите, гражданин! И чтобы я вас здесь больше не видел!

Берг вышел из кабинета и, осоловелый, на негнущихся ногах, пошёл к выходу. В этот момент слева из-за конторки высунулась очнувшаяся секретарша Зина.

– Иван Афанасьевич, – позвала она, видя начальника, шагающего, точно луноход по неровной поверхности ночного светила. – Что с вами?

– Тс-с-с-с! – Берг испуганно оглянулся в сторону кабинета. – Я в домике!

– Где? – не поняла Зиночка.

– Никого нет, – пояснил начальник, глядя тревожно куда-то мимо подчинённой, – а я – в домике.

– Иван Афанасьевич…

– И вас, Зина, нет. Вы мне приснились!..

С этими словами директор треста вышел из дверей офиса и, рассекая пространство огромным животом, направился вперёд, не глядя и не понимая, куда идёт. Москва, жаркая, ослепительная, гудящая машинами и людьми, расступалась перед ним, словно прислуга перед великим императором. Люди с пугливым интересом смотрели на странного толстяка-пешехода, бороздящего тротуар с перекошенным лицом идиота, случайно нашедшего миллион долларов. Иван Афанасьевич шествовал, нелогично меняя траекторию, щетинил на прохожих усы и грозно гавкал на кошек голосом, похожим на обрушившийся с высоты жестяной карниз.

Свернув в переулок Электрический, он остановил девочку в сиреневой майке и протёртых джинсах, которая выгуливала пса породы шарпей.

Директор треста «Латунь» встал перед собакой, явно измученной жарой, а оттого высунувшей длинный алый язык, и умоляюще спросил:

– Вы тоже Берг?

В ответ собака предупредительно пролаяла. Иван Афанасьевич, состроив гримасу крайнего удивления, задал второй вопрос:

– Но позвольте, а кто же тогда я?

Собака, зарычала и, натянув поводок, напряглась.

– Ах, вот оно что? – изумился директор треста. – Ну, это у вас не пройдёт. – Он выпрямился и погрозил шарпею пальцем. – Я в домике!

Тут собака изловчилась и, подпрыгнув, схватила Берга за рукав. Он закричал страшно и, дёрнувшись всей своей массой, лишился рукава полностью. Далее он фланировал с одной обнажённой рукой, всем её активно демонстрируя.

– Видите? – хватал он зазевавшихся пешеходов, не успевших отбежать на безопасное расстояние. – Видите, что делают? Это же надо? А где, спрашивается, трактор? Где гипсокартон? А? – и заглядывал подозрительно в глаза.

Спустя час его задержали сотрудники правоохранительных органов при попытке написать на кремлёвской стене подобранной где-то зелёной краской лозунг: «БЕРГ – ЭТО Я!!!». При задержании он на все вопросы настойчиво отвечал, что никого нет, а сам он находится в домике. Сумасшедшего директора треста незамедлительно доставили в психиатрическую клинику имени Кащенко.

Заточка

– Выходи, – скомандовал розовощёкий милиционер, раскрыв двери «козлика».

Мамедов, озираясь раненым шакалом, выпрыгнул из машины и сплюнул на асфальт кровавый комок. Правый бок, обработанный ментовскими резиновыми орудиями, нестерпимо горел, посылая импульсы боли прямиком в центральную нервную систему. Задержавшие Мамедова сотрудники смотрели на свою жертву с надменным превосходством, явно намереваясь продолжить экзекуцию в отделении.

– За что меня? – взмолился Богдан, изобразив на лице горе такое, словно его родимый кишлак смела снежная лавина. – Я за женщину заступился. Вы бы лучше ту собаку забрали…

– Шевели костылями! – розовощёкий сержант пихнул Богдана, и тот обречённо двинулся ко входу в отделение. Перед задержанным раскрыли дверь, и он, шагнув в полумрак милицейской обители, очутился возле окошка дежурного.

– В обезьянник этого красавца, – отрекомендовал доставивший драчуна защитник правопорядка.

– Где взяли? – поинтересовался дежурный, разглядывая Богдана, как диковинного зверька в зоопарке.

– Избил одного, возле телецентра.

– Пьяный?

– Да нет вроде. – Розовощёкий сержант Сухарьков нагнулся к окошку. – Где ты за последние дни пьяных видел? Все давно с поросячьими мордами по клиникам сидят.

– Да, – вздохнул дежурный, ощущая мучительную ностальгию по алкогольному опьянению. Раньше практически ни один день не проходил у него в абсолютной трезвости, а теперь… – Там сейчас Трилитр вместе с Верой Степановной, допрашивают задержанных по делу башни, – предупредил он направившегося в обезьянник коллегу.

– А мне-то что, – равнодушно отозвался тот, подталкивая дубинкой Мамедова.

Они прошли по коридору, небрежно окрашенному краской неопределённого цвета, местами облупившейся, с тёмными подозрительными крапинками.

«На кровь похоже», – подумал Богдан, холодея. Стены отделения вызвали в нём неприятные воспоминания тюремного существования. На душе стало тоскливо и жутко. Мамедов, предчувствуя побои, шёл на ватных ногах, словно взятый в плен контуженный фриц.

В конце коридора они повернули налево, и Богдан увидел ряд камер, стоящий напротив них стол, за которым сидела симпатичная рыжеволосая милиционерша, и расхаживающего возле неё милицейского майора. Совершенно лысый, с черепом, напоминающим перевёрнутую трёхлитровую банку, майор что-то негромко говорил, а девушка смотрела на него с тоской. Услышав посторонние звуки, трёхлитровоголовый повернулся к вошедшим и вопросительно кивнул. Мамедова бросило в жар.

– За драку, – отрапортовал розовощёкий сержант, подталкивая Богдана к столу.