Исключая погрешность Лейбница, сингулярность Марса претерпевает недопустимые изменения. Я срочно передам Вам новую правку рукописи, (конечно же, не посредством электронной переписки) ведь мы должны держать всё в тайне от них…
О новой модели пока не может идти и речи!
Это сейчас как никогда опасно.
Гл. редактор издательства «Эйрграфт»
П. И. Пряников.
23 мая
Главному редактору издательства «Эйрграфт»
П. И. Пряникову.
Пётр Ильич! За всё время наших бесед на набережной я никогда не обращал внимания на здание, что расположено прямо возле сквера. Вспомните, такое, с желтоватым отливом, и львами, покоящимися на ступенях подъезда. Там в третьем этаже с четвёртого левого окна, где вечно открыты ставни и поэтические занавески играются с шаловливым весенним ветром, после вчерашней нашей встречи, когда вы внезапно ушли (возможно, телефонный звонок или какое иное вторжение) я заметил, что за нами ведёт наблюдение некто. А заметил я это так. Из-за тучи внезапно вышло солнце, и в окне, отражая его яркий горячий луч, сверкнул объектив подзорной трубы!
И он был нацелен точно на место наших бесед.
Теперь я пребываю в полном недоумении: кто бы это мог быть?
Однако пока мы не раскрыли этой тайны, я думаю, нам следует опасаться и даже, возможно, сменить место наших тайных встреч.
— С Уважением. Ваш друг Всеволод Фикалкин.
26 мая
Re: Всеволоду Фикалкину.
После того, как мы с вами сходили в тот странный дом, я всё никак не приду в себя. Вот уже вторые сутки я не сплю. Я не могу с вами увидеться. Я тоскую от этого безумно, и мне кажется, что мир вокруг потерял смысл!
Как там Женевьева — девочка моя?
Её глаза грезятся мне всякий раз, как только я на миг их закрываю.
Но я сделал главное — Я убедил всех!
И теперь рукопись подписана в печать!
Осталось совсем немного, и она — О прелестная дева моих грез! — увидит жизнь!
Но есть и страшное.
Хоть мы с вами и не успели, мой милый Всеволод, застать того странного человека с подзорным биноклем, я словно предчувствую, кто это, но помыслить, даже втайне, даже в самом себе — боюсь! Боюсь безумно!
(но, мне кажется, это я сам!!!)
Что вы сделали со мной?
Руки мои дрожат… жаба жаба… в голове сумбур, я словно в наркотическом забытьи… пятый сектор пространств… я будто падаю в бесконечность… тектонические пласты и вихри… всё это терзает… жаба жаба… меня. Что там? Принцесса Марса. Ведь это абсурд? Я уже и сам не знаю. В том здании с подзорной трубой стою я сам, и смотрю, как мы с вами листаем этот утопический роман… жаба жаба… а ангелы на ветвях поют голосами не родившихся младенцев…
Гл. редактор издательства «Эйрграфт»
П. И. Пряников.
1 июня
Главному редактору издательства «Эйрграфт»
П. И. Пряникову.
Жаба
Жаба
Жаба
Цикл-бесконечность!
С Уважением. Ваш вечный друг — Всеволод Фикалкин.
Жажда жизни
— Человеческий мозг — самая загадочная вещь во Вселенной! Никто ведь не знает, как и почему эволюционные процессы пришли к формированию столь сложного механизма и наделили им животное, которое, получив сей подарок, начало мыслить!
Такая мысль, ни с того ни с сего, посетила Заплющенко, перед самым началом штурма. Он сжал автомат, и по команде, разразившейся матерным скрежетом в наушнике, выскочил из-за укрытия. Пригнувшись, Заплющенко побежал к кирпичному дому, в котором террористы удерживали заложников. Он не видел, как из окна на третьем этаже, скрытый грудой мебели, наваленной неразборчивым хламом, высунулось дуло оптической винтовки, как направилось оно в его сторону, и чей-то безжалостный палец нажал на спуск. Он лишь услышал выстрел, и тут же почувствовал страшный удар в голову. Будто кто-то со всей силы ударил его молотком по темени. Заплющенко упал в жухлую траву, и сознание мгновенно покинуло его разломленную пулей черепную коробку.
— Ну, как вы, голубчик?
Володя открыл тяжёлые веки, и увидел, как из белого тумана постепенно нарисовалось розовощёкое лицо пожилого человека, в очках и с бородкой. Доктор был точь-в-точь таким, каким Заплющенко видел его в детстве, в книжке про Айболита.
— Мозг… — прошептал он еле слышно.
— Смотрите-ка, — изумился доктор и заулыбался совсем по-детски, — говорит!
— Мозг? — вопросительно прошептал Заплющенко снова, и уставился на доктора глазами, полными надежды.
— Вы, голубчик, как себя чувствуете? — проигнорировал доктор животрепещущий вопрос.
— Не знаю…
— Не тошнит?
— Нет вроде, — ответил он, пытаясь сообразить, тошнит его или нет.
— Имя своё помните?
Заплющенко задумался. Сначала вопрос поставил его в тупик, и он с минуту непонимающе таращился в белый потолок, перебирая в уме слова, которые почему-то возникли ассоциативно: карбюратор… ласты-скороходы… продмаг… околоягодное… но все эти слова ничего общего с именем не имели, и он попытался мыслить в другом направлении. «Имя дадено человеку свыше, — подумал он, — а значит, моё имя должно быть чем-то… чем-то таким…» Но чем таким должно быть его имя, он не вспомнил, а печально вдруг осознал, что зовут его…
— Вова, — ответил Заплющенко.
— Отличненько! — обрадовался доктор, и что-то пометил в блокноте, который держал в руках, — А когда родились, помните? — лукаво посмотрев на пациента спросил он.
— В декабре, — задумчиво ответил Володя.
— В каком году? — не отставал добродушный врач.
— В шестьдесят седьмом, — неуверенно ответил Заплющенко.
— Так, так… — доктор снова записал что-то в блокнот.
— Ну а кто вы, друг мой, по роду деятельности? — расплылся в седобородой улыбке врач.
— Я военный, — ответил Володя, — меня же как раз во время штурма ранило.
— Штурма? — уточнил доктор.
— Ну, да, — уверенно подтвердил Заплющенко, удивляясь неосведомленности врачей о причинах травмы своего пациента.
— И что же вы штурмовали?
— Это… — задумался Заплющенко, нахмурив лоб, — школа была, вроде?
— Школу, стало быть, штурмовали, — участливо закивал доктор, — а номер школы помните?
— Не знаю я номер, — удивился Володя, попытавшись привстать с подушки, но не смог, тут же почувствовав слабость во всём организме.
— А чем же вам школа помешала?
Айболитоподобный явно издевался, отчего Заплющенко наполнился странным чувством. При других обстоятельствах он хорошенько бы съездил по розовой физиономии, но, с другой стороны, издёвка эта была столь ласковой. Так обычно взрослые разговаривают с детьми, когда те повествуют о своих грандиозных мечтах стать генералом или космонавтом, а то и космическим пиратом, и покорить половину галактики. А оттого Володю наполнила прямо-таки детская обида, и он пояснил.
— Школа, конечно, никому не мешала, и мешать не могла, но её захватили террористы. А заложниками были дети, несколько классов!
Доктор как будто посерьёзнел.
— Понимаю.
— А вы что же, не слышали об этом ничего? — удивился раненый боец.
— Ничегошеньки! — ответил врач и улыбнулся.
Тут Заплющенко вспомнил о своём тяжелейшем ранении, голова тут же загудела и он, задрожав зрачками, тревожно спросил.
— Доктор, ну так как же мой мозг?
— А что ваш мозг?
— Как что? Меня же ранили в голову, — Заплющенко закатил глаза, как бы указывая на своё темечко, — снайпер, должно быть?
— Ах, это, — будто вспомнив что-то незначительное кивнул врач, — мозг ваш цел, — успокоил он, — вопрос в другом…
Тут отхлынувшая было тревога вновь окатила холодной волной сердце спецназовца.
— Что? Что со мной? — прохрипел он, — Только правду, умоляю правду!
— Тогда и я, в свою очередь, хотел бы от вас, молодой человек, услышать правду! — ироническая усмешка ножом резанула Заплющенко, — Потому что то, что вы мне сейчас рассказали, правдой быть никак не может!