— Подождите-ка! — нашёлся Заплющенко, — если я студент, то какая же мне армия грозит? Студенты у нас отсрочку получают.

— Вам, думаю, лучше меня должно быть известно, что из института вас выгнали, за систематические прогулы, — улыбнулся Айболитоподобный, — а потому армия вам грозит неминуемо! Вот вы и придумали себе заболевание. Но, доложу я вам, прогадали. Заболевание это не так просто симулировать, для этого, знаете ли, нужно обладать недюжим талантом актера и знаниями симптоматики!

Доктор победоносно окинул взглядом пациента.

— А как же моя травма? Ведь пулевое ранение! В мозг же? Что вы несёте, какая симуляция?

— Пулевое ранение? — изумился старикашка и порозовел щёками, будто увидел прелестную девушку, неглиже загорающую на берегу, — У вас, голубчик мой, самое большее ушиб с сотрясением мозга. Признайтесь, может, вы сами столовой ложкой и набили?

— Ушиб? — опешил боец.

— Не более чем! — ласково подтвердил врач.

— Да ведь я же помню всё! Выстрел! Боль! Темень в глазах и провал…

— Провал, бриллиантовый мой, был у вас на экзаменах в институте, надо полагать! Сейчас у вас на голове, кроме шишки, правда, довольно большой, ничего нет! Где же, позвольте полюбопытствовать, шрам? И потом, вы себе и представить не можете, что такое пулевое ранение головы. После этого не живут. В лучшем случае человек на весь остаток жизни остается не более разумным, чем растение. А вы на растение ну никак не походите! Бывают, конечно. случаи уникальные, — он мечтательно задумался, — но не об этом сейчас речь.

Володя медленно приподнял руку и ощупал голову. Там, где он предполагал ощутить выбритую кожу и свежий шрам, он обнаружил жёсткую кудрявую шевелюру и скрывающуюся под ней здоровенную шишку, которая не болела, а лишь выделялась упругой кочкой. Но больше всего его испугал не факт отсутствия шрама, что, в общем, должно было его скорее обрадовать, а наличие на голове растительности, коей он никогда не обладал. Всю жизнь у Володи Заплющенко волосы были прямые и мягкие, а он нащупал что-то жёсткое и пружинистое, похожее на шерсть пуделя.

— Как, вы сказали, меня зовут? — дрожащим голосом проскулил Заплющенко.

— Эдуард, — ответил доктор, блеснув стёклами очков, — Эдуард Зихберман.

В кабинете, где происходила вечерняя попойка, никого не было. Матвей включил свет и подошёл к столу, где, как воины после битвы, валялись пластиковые стаканчики, колбасные шкурки, свернувшиеся словно змейки конфетти, зачерствевший хлеб, и бутыль неизвестного объёма, в которой Матвей несколько часов назад размешивал спирт с водой и вареньем. В бутыли оставался чарующий сознание Априканцева напиток. Он быстро налил себе полстаканчика и выпил, закусив обветренным кружочком колбасы. В животе сразу стало тепло, и Матвей, чтобы усилить удовольствие, закурил.

Он сел на стул, закинул ногу на ногу и мечтательно уставился в тёмное окно, на блестящую в свете фонарей листву деревьев. Налив ещё чуть-чуть, Матвей выпил, и почувствовал себя крайне усталым. Хотелось спать, а до окончания дежурства оставалось ещё часа четыре.

«Отсижусь тут, — подумал он, — если никого больше не привезут, мне там и появляться не стоит».

Больница наполнилась тишиной, глубокой, как океан. Лишь за окном фонарный свет сиял отблесками на стекле и навевал какие-то приятные воспоминания из беззаботного школьного детства. Матвей вздохнул, тоскливо и грустно, и тут случайно увидел, что халат его испачкан в районе бедра. К ткани пристал неприятный кусочек, какой то ошмёток, очень похожий на внутреннюю человеческую плоть.

— Похоже, об солдата измазался, — брезгливо сказал медбрат. Он хотел было стряхнуть частицу умершей плоти салфеткой, и вдруг заметил, как что-то еле уловимо поблёскивает в сердцевине крошечной булавочной головкой. Он приблизился так, что чуть не задел носом тёмный комок.

«Да это кусочек мозга!» — догадался Матвей, неоднократно присутствовавший на вскрытиях, и видевший все внутренние органы человека в натуре. Из кусочка мозгового вещества, прилипшего к халату, торчал микроскопический предмет, высовываясь миниатюрным заострённым концом. Матвей аккуратно встал, открыл стол и нашарил в нём пинцет. Ухватившись за золотистую, тонкую как волосок, блёстку, Матвей потянул. Было видно, что предмет врос в мозговую ткань прочно, будто являлся неотъемлемой частью. Но всё же Априканцев его вытащил, оторвав от волокон ткани, ещё пару часов назад жившей своей отдельной жизнью. Аккуратно налив в стакан воды из-под крана, он промыл находку и рассмотрел.

— Что за чёрт?! — вскрикнул он. Такого Матвей никогда не видел. Его даже передёрнуло, будто по телу пустили ток, когда он на секунду представил, что такое же точно может быть в его голове.

Зажатое пинцетом, в руках Матвея подёргивалось маленькое, в полсантиметра, существо, то ли насекомое, то ли личинка. Существо было настолько маленьким, что рассмотреть его глазами, тем более затуманенными пьяной пеленой, не было никакой возможности. Матвей порылся в столе, и, к огромной своей радости, нашёл лупу. Присмотревшись сквозь увеличительное стекло, Матвей разглядел странную, невероятную деталь. У личинки была головка, видовую принадлежность которой он, без сомнения, отнёс к человеческому роду. Хоть головка и была еле-еле различима, но все детали: нос, рот, крошечные чёрные капельки глаз и даже микроскопические уши, присутствовали. Не было только волос, вместо них из головы произрастали две шевелящиеся антенулы, как у улитки. Априканцеву даже показалось, что существо смотрит на него и улыбается.

Матвей, ведомый каким-то инстинктивным чувством, побежал в рентгенологический кабинет. Пока никого не было, он настроил аппарат и сделал снимок существа, удерживая пинцет на весу. На мониторе Матвей, к своему удивлению, не увидел ничего, кроме силуэта пинцета. Он повторил операцию, настроив максимальную фокусировку на предмет съёмки, но и этот раз на мониторе никакого существа не отобразилось.

«Что это такое?» — Априканцеву стало не по себе. У него возникло чувство, будто он только что открыл тайну, знать которую ни одному человеку не положено. А оттого ему вдруг почудилось, что его немедленно должна поразить молния, карающая всякого, кто заглянул за грань допустимого. Он сел, и просидел, оцепенев, неизвестное количество времени, обдумывая, что делать дальше. И с каждой минутой ему становилось всё страшнее и страшнее. Сначала он решил отнести находку в хирургический кабинет и рассказать обо всём Крюгенеру, но вдруг понял, что сильно пьян. Крюгенер пьянство не переносил на генетическом уровне, а потому, учуй он запах спирта, трубить Матвею положенные два года в рядах российской армии, как пить дать. Взять существо себе Матвей тоже не решался, краем сознания подозревая, что оно может быть опасным. Вдруг на солдатах испытывали новое бактериологическое оружие, и это какой-нибудь вирус-мутант? Если его даже рентген не фотографирует, чего быть не может, то что же это? Не иначе как военные учёные расстарались. Матвей даже протрезвел от такой мысли. Он держал существо пинцетом и пальцы от напряжения начали болеть.

— Ну его к чертовой матери, — дрожащим голосом произнёс Матвей, и хотел было бросить на пол и раздавить бесовское насекомое подошвой ботинка, но вдруг понял, что оно слишком мало, и совсем не раздавится, а ещё, чего доброго, вопьётся в подошву, проест её, и, пронзив тело, заберётся в организм. От всех своих мыслей Априканцев духовно иссяк, стал бледен и нервозен. Он открыл окно и зашвырнул неизвестную тварь в окно вместе с пинцетом.

Всё, чего угодно, ожидал от жизни Заплющенко, но стать Эдуардом Зихберманом — никак.

— Я Владимир!!! — заорал он, Владимир Заплющенко!!! — крик его был ужасен, он разнёсся по всей клинике, как рёв турбин ТУ-134 во время разгона перед взлётом. Крик этот привлёк проходящего мимо палаты хирурга Гюнтера Крюгенера. Что-то щёлкнуло в его голове, и он, остановившись, задумался.