— Конечно, не о чем мне с тобой разговаривать. Вот ты знаешь, что такое любовь? Любовь — это умение прощать. Как Бог прощает. Ты понимаешь? Может быть, я и хотела начать новую жизнь. Уехать туда, где меня никто не знает, — Aim выразительно цокнула языком.

— Не хотел тебя обидеть, — глядя в сторону, произнес Павел, — только, мне кажется, сложно перечеркнуть свое прошлое.

— Ты меня можешь обидеть? Кто ты такой вообще? Да пошел ты, — презрительно проговорила девушка, и на выдохе еле слышно добавила: — Ну и дурак.

Аня резко поднялась из-за стола. Она схватила с вешалки свою шубку и, бросив на сидящего перед пустой тарелкой Крючкова жгучий, презрительный взгляд, быстро пошла между рядами свободных столов к выходу. В ее душе все кричало от негодования: кто он такой, чтобы ее осуждать?! Или он думает, она ждет от него оправдания?! В сознании девушки произошла странная перемена. Вначале Анюте казалось, Павел имеет какое-то очень редкое качество, выгодно отличающее его от остальных ей знакомых мужчин. Теперь представилось, Крючков один из гнуснейших кретинов, с которыми ей доводилось встречаться. А ведь она хотела открыть ему душу… Но, убедившись, что он не способен полюбить ее такую как она есть, полюбить просто — по факту существования, она возненавидела Павла.

Ошарашенный Павел не мигая глядел вслед выбегающей из ресторанного зала Анюте. Он пытался понять: что случилось? И никак не мог найти объяснения странному поведению девушки. Ничего пугающего вокруг не было. Над барной стойкой в углу на специальном кронштейне висел телевизор и беззвучно транслировал новости. Под ним удобно расположились два широкоплечих пузатых мужчины. Они пили светлое пиво из стеклянных приземистых кружек и тихо о чем-то переговаривались.

На экране засветилась Комсомольская площадь — здания вокзалов, очередь припаркованных вдоль Краснопрудной машин. В кадре появилась группа суровых таксистов, крутящих ключи зажигания на указательных пальцах. Молодой репортер с микрофоном загородил собой привокзальных бомбил. Он зашевелил губами в неслышном монологе. Камера переместилась; экран заполонило щекастое лицо одного из сидящих у барной стойки мужчин, выглядывающее из окна водительской двери потрепанной иномарки.

— Огурец, смотри, тебя, на хррр… показывают! — воскликнул другой мужчина, нацелил пультом в телевизор и включил громкость.

— А вы что думаете о легализации частных такси? Нужен ли россиянам этот закон? — раздался звонкий голосок репортера на фоне мужественной, наполненной, как у Марлона Брандо, меланхоличной мукой физиономии водителя.

Водитель разомкнул массивные челюсти и произнес:

— … (пи). Я уважаю воровской закон. На зоне люди за базар (пи) отвечают. А эта (пи) в Думе, все (пи), пошли они все в (пи). Вот, что я на (пи), думаю. Ясно?

Крючков пододвинул к себе тарелку с отбивной и картошкой. Он незамедлительно атаковал вилкой дразнящее запахом блюдо, благоразумно решив, что оплаченный ужин не должен пропасть.

К месту ночевки Павел добирался навеселе. Его качало из стороны в сторону. Эйфория, вызванная вкусной бараниной и значительной порцией водки, порождала занятные ассоциации — будто с его плеч упала тяжелая глыба и теперь непривычная легкость не давала твердости заплетающимся ногам. В душе танцевала давно позабытая беззаботность. Все проблемы сводились к тому, как дойти до вокзала и не упасть. Крючков улыбался.

Ощущение тепла и уютная сытость настроили Павла на созерцательный лад. «Пусть все идет как идет, — говорил себе он, помахивая руками. — Сколько так будет еще продолжаться? Не знаю. Я живу на вокзале. Пусть. Когда появится возможность, заживу лучше. Ведь неизвестно, как эта история закончится, так?» Крючков обращался к невидимому собеседнику, который таился за матовыми от электрической иллюминации облаками. «Бог есть, — уверял себя Павел. — Он наблюдает за мной и не даст мне пропасть».

На площади, в самом ее центре, неожиданно выросла красиво подсвеченная, расфуфыренная строгими пирамидальными украшениями елка.

«Когда ее тут поставили? Столько раз ходил мимо и не обращал на эту красавицу никакого внимания, — подумал со сладостным сожалением Павел. — Ничего не видел вокруг, кроме заботы. Нам кажется, в мире мало приятного, потому что хорошее не замечаем. Нас съедают бесконечные хлопоты. Мы проводим жизнь в погоне за каким-то мифическим счастьем. А оно, может быть, совсем рядом. Мы разучились радоваться простым, светлым вещам. Как здорово разглядывать звездное небо! Правда, в Москве звезд не видно. И все равно здесь очень красиво. Куда не глянь, всюду море огня».

От любования огненным городом Крючкова отвлекла сцена у Дома культуры железнодорожников. Он заметил бомжа Геннадия, который о чем-то яростно спорил с грозным мужчиной со здоровенной, напоминающей рог, шишкой на лбу. Павел уже где-то встречал этого человека. Скорей всего, тот имел отношение к здешнему бизнесу. Рядом с ругающимися топтался еще один азиатского вида товарищ. Очевидно, он имел какое-то отношение к происходящему. И только постарался улепетнуть, как обладатель рога грозно и громко окликнул:

— Ты куда пошел? Ну-ка, стоять!

— Да чего ты к нему пристал? Он все равно по-русски не понимает, — вступился старик. — А вон идет бригадир, — добавил он значительно тише, но так, что оказавшийся неподалеку Крючков смог услышать. Бомж Геннадий призывно замахал рукой Павлу. — Вот, бригадир. Бабай с дикарями. Он с их бабаем. Я с ним. Ты со мной. Вот так.

Крючков улыбнулся. Он уже перестал удивляться странному поведению людей, с которыми сегодня приходилось общаться. Старик схватил изуродованной рукой руку Павла и отчаянно замигал глазами.

Мужчина с шишкой смерил Крючкова подозрительным взглядом и зло произнес:

— Краб… Если чего не так, Вепхо тебя из-под земли достанет и клешни по плечи отрежет.

Бомж Геннадий болезненно сморщился и тут же затараторил:

— Хмель, ты меня знаешь. Я что взял, то отдал. Я хренотней не занимаюсь. Людей не кидаю.

— Знаю, — мужчина с шишкой оскалился. — А ты, значит, бугор, — обратился он к Павлу. — Деньги отдавай сразу мне. А то, не дай бог, Краб их потеряет.

Фразу «не дай бог» мужчина произнес с таким свирепым выражением, что Крючков дрогнул.

— Послушайте, — промолвил заволновавшийся Павел, — я не хочу иметь никаких с вами дел. Не знаю, чего наговорил этот старик, — Крючков показал на бомжа Геннадия, — но мне от вас ничего не надо.

Хмель не отреагировал на слова Павла. Обращаясь к бомжу Геннадию, он произнес:

— Короче, смотри, чтобы не получилось какой-нибудь лажи. В любом случае спросят с тебя. — Проговорив это, он оставил бомжа Геннадия с Крючковым и зашагал к подземному переходу.

Старик крепко вцепился в рукав куртки Павла и бешено бегающими, заискивающими глазами заглядывал ему в глаза.

— Чего тут происходит? — в недоумении спросил у старика Павел.

— Все хорошо, паря. Все нормально, — бормотал старик (хотя было видно, что все не нормально).

— Куда вы меня хотите втянуть? Кто этот человек? — не унимался Крючков.

— Просто я договорился с ним, что заберу у Бабая пять тысяч рублей и верну их обратно.

— А я тут причем? — удивился Крючков. Ему было понятно, что старик заварил какое-то темное дело и теперь хочет побыстрей скрыться, но зачем-то держит его — Павла. Наверное, чтобы он не побежал вслед за уходящим мужчиной с рогом на лбу и не выяснил все до конца.

Пока Павел осмысливал происходящее, Хмель успел потеряться из виду. Между тем старик мертвой хваткой вцепился в куртку Крючкова и, пихая пять тысяч рублей, бормотал:

— Вот, вот… Оказывается, у меня есть. Меня завтра не будет. Возьми. Отдашь ему, когда он появится.

— Не надо мне ваших денег, — Павел вырвался из рук старика.

— Ну не надо, так не надо. Сам отдам, — проговорил бомж Геннадий. Он убрал купюру к себе в карман. — Ты, я вижу, сам по себе хочешь. Здесь так не бывает. Если работу у меня получаешь, значит, подо мной ходишь. Так вот…