Ответа не последовало. Темнота постепенно поглотила не только Женю, её голос и запах, но и всё вокруг. В какой-то момент мне показалось, что я и сам стал темнотой…

— Сержант Силантьев, подъём! — услышал я откуда-то сверху женский бас.

Ещё не разлепив глаза, я понял, что лежу в кровати под одеялом, а рядом стоит какая-то женщина. Неожиданно я испытал приступ паники: мне вдруг показалось, что постель, в которой я лежу, не моя, и одеяло надо мной не моё, и женщина рядом, чужая…

— Как тебя зовут? — спросил я из-под одеяла.

Оплеуха привела меня в чувство.

— Алёна, за что?

— Было бы, за что… вставай уже!

На моём левом виске, примерно на уровне верхушки уха, красовался аккуратный белый шрам, по форме напоминающий несколько приплюснутый серп. Я осторожно потрогал его рукой. На ощупь он оказался как маленький гладкий жгутик. Словно сомнамбула, я вышел из ванной, дошёл до кухни и остановился в дверях.

Алёна сидела за кухонным столом и делала сразу четыре дела: пила кофе, слушала радио, качала ногой и читала журнал. Некоторое время я молча стоял, раздумывая, с чего начать.

— Алён, у меня тут… — наконец выдавил я.

Алёна подняла на меня непонимающий взгляд. Я приложил палец к левому виску:

— Шрам…

— Знаю, знаю, знаю, — Алёна махнула рукой с журналом, — миллион раз слышала, как пэтэушники тебе кастетом вмазали. — Ладно, я пошла на взлёт. — И ускакала из кухни, на ходу снимая халат.

Я ещё какое-то время простоял столбом в дверях, потом всё-таки сел за стол и допил Алёнин кофе. В голове всё натурально стояло колом. Я никак не мог справиться со смыслом брошенной Алёной фразы: «Пэтэушники кастетом вмазали».

Появилась Алёна в бежевой макси и кремовой вязаной кофте. Покрутилась предо мной туда-сюда, отчего подол юбки разошёлся задорным веером.

— Так можно пойти?

Я кивнул. Алёна исчезла в комнате, но через минуту с озабоченным видом вернулась:

— А ты чего сидишь? Тебе на работу не пора?

Я собрал волю в кулак и пошёл в душ, а потом одеваться. И хотя у меня это из рук вон плохо получалось — не надевались брюки, не застёгивались пуговицы на рубашке, и не завязывался галстук — спустя минут десять я стоял в прихожей одетый.

— Забыла тебе сказать, — сказала Алёна, с усилием поворачивая в замке ключ, — Мишка вчера звонил. Чего хотел, не сказал, наверное, денег занять.

— Какой Мишка? — осторожно поинтересовался я.

Алёна замерла на секунду, затем повернула ко мне удивлённое лицо.

— Миронов, какой же ещё.

Ни посланий от Жени, ни саму Женю я с тех пор больше не видел.

Кси так и не позвонила. В «Буквице» мне сказали, что она уволилась; из-за двери, обшитой коричневым дерматином, меня обаяла собака, и грубый мужской голос сообщил, что нет тут никакой Ксении, и никогда не было.

Месяца через три после описанных выше событий, когда на деревьях появились первые листочки, мы с Алёной пошли гулять по бульварам. Это у нас своего рода традиция, встречать весну на Бульварном кольце.

На Гоголевском моё внимание привлёк бородатый молодой человек, который увлечённо читал какую-то книгу и поминутно прихлёбывал из бутылки пиво. Между его ног лежал потёртый кожаный рюкзак.

В какое-то мгновение я почувствовал острое желание подойти к парню, сесть рядом и поговорить с ним, всё равно о чём.

Я остановился напротив, даже сделал шаг к, но в последний момент передумал и пошёл дальше.