Беляев перекидывает ногу и сидушка на стуле опасно высовывается из-под его зада.

— Но, к великому сожалению, старшина Дворников оказался недоступен, поэтому пришлось развязывать язык тому сержанту из «Лакоона». Всё вышло на удивление быстро, я думал, будет сложнее его разговорить.

Беляев делает небольшую паузу, отряхивая свои колени, а потом вскидывает глаза на меня, да так резко, что я непроизвольно откидываюсь назад.

— Деньги Дворников получил от вас, Алексей, в качестве взятки, не так ли? Сколько вы ему дали, если не секрет?

— Пятьсот, — быстро отвечаю я.

— Для наших палестин многовато… — разводит руками Беляев.

— Зато для наших в самый раз, — вставляю я.

— Ну, не суть. Дворников хранил их долго, ждал, пока жена с дочкой к тёще в Брянск уедут. Дождался. И пропил он ваши, Алексей, пятьсот рублей к чертям, в прямом смысле этого слова. Сержант из «Локоона» по секрету сообщил мне, что Дворников, якобы, чёрта, который к нему за стол подсел, арестовать решил. Гонялся за ним по квартире, поймал, приковал к себе наручниками, хотел уже в отделение волочь демона, но слёг. Ну, а вместо него, сами знаете, кто оказался. Теперь всё, вроде бы ясно стало, только один вопрос мне покоя не даёт.

Беляев поворачивается на своей сидушке так, что наши глаза снова встречаются.

— Алексей, что вы делали на охраняемой территории НИИгеомаша?

— О, да, комиссар, это я подсыпал яд в кофе фрау Мюллер и украл её бриллианты! — не выдерживаю я.

— Вы когда-нибудь дошутитесь, Алексей, — говорит Беляев и пытается снова перекинуть ногу.

Я успеваю подскочить к Беляеву раньше, чем он оказывается на полу. Мне тяжело, я на две — три категории легче, но я худо-бедно справляюсь.

— Просто диверсия какая-то, — бормочет Беляев, принимая вертикальное положение, — спасибо вам, Алексей, а то бы я точно…

В дверь стучат. На этот раз ударов три и они совсем не такие, как Беляевские, а отрывистые и чёткие — тум — тум — тум. Мне хочется, чтобы это оказался Мясоедов, с мороза румяный, в овечьем полушубке и офицерской ушанке, как из кино про войну, но это комендантша. Она хочет проверить бдительность — с тех пор, как ко мне стала заходить её племянница, она стала её, бдительность, проверять каждый день. Возможно, она хочет застукать нас с поличным и отвести под венец; если так, то флаг ей в руки — посмотрим, как это у неё получится.

Между тем, Беляев с комендантшей церемонно раскланиваются, видимо, они хорошо знакомы. Беляев, поверхностно и вальяжно, комендантша же наоборот, по-деревенски размашисто — поклоны выходят у её почти до полу, и улыбка при этом на лице елейная до невозможности.

Закончив с поклонами, Беляев обходит злополучный «гостевой» стул и, обращаясь к гостье, страдальческим голосом сообщает:

— Что же это делается, Софья Семёновна!

Софья Семёновна, она же комендантша, делает удивлённое лицо.

— Чуть не расшибся, вот, на ваших мебелях!

Беляев приподнимает стул за спинку, сидушка соскальзывает с него на пол и переворачивается вверх дном. Всем становится видна надпись: «Общежитие МСИ, г. Сениши».

— Что делать, Виктор Палыч, мебеля у нас старые, а новых-то где взять? — виновато лопочет комендантша, нагибаясь за сидушкой, но Беляев её опережает. — Сами знаете, на какие шиши живём…

— Полноте, Софья Семёновна, это же шутка была, какие могут быть претензии!

Комендантша неискренне улыбается в ответ и, пожелав нам приятного вечера, уходит, проведя на прощанье взглядом по заваленному всяким хламом моему столу, видимо, в поисках бутылки.

Мы с Беляевым рассаживаемся по своим местам с той лишь разницей, что я забираю гостевой стул себе, а Беляеву подставляю трёхногую табуретку, на которой сидел. Беляев не возражает.

И вот тут приходит Мясоедов. Только не в овчинном полушубке, а в зимней лётной куртке с поднятым воротником, офицерской ушанке со следом от кокарды; в высоких, почти до колен чёрных унтах, и с деревянным предметом, похожим на рамку от улья, под мышкой.

Мясоедов раздевается на ту же вешалку, что и Беляев, потом подходит к нам и здоровается с каждым за руку. Наличие Беляева в моей комнате его, кажется, совсем не удивляет, он лишь коротко кивает головой, пожимая его ладонь.

— Мясоедов, — представляется он.

— Беляев, — отвечает Беляев.

Рамка в руках Мясоедова превращается в складной стул, и Мясоедов, осторожно его оседлав, подсаживается к столу между мной и Беляевым. На столе появляется знакомый термос. Воцаряется неудобное молчание.

— Господин фельдшер интересуется, что мы с вами делали на территории НИИгеомаша, — обращаясь к вновь прибывшему, говорю я.

— Мы попали туда совершенно случайно, после экскурсии по пещерам, а что, собственно, произошло? — отвечает Мясоедов так, будто он только и ждал, когда его об этом спросят.

Беляев вкратце рассказывает ему, что же произошло и на лице у Мясоедова появляется жутковатая улыбка.

— Говорят, от НИИгеомаша сейчас остались одни стены. Все спецы, какие были, разбежались, кто куда, есть только директор и круглосуточный пункт охраны. В столице, я слышал, такие площади тут же захватывают арендаторы, но у нас тут другое дело. Внимание, вопрос: чего там охранять? — вопросом заканчивает свою мысль Беляев.

— Вот и спросили бы у своего допившегося пациента, — отвечает Мясоедов спокойно.

— К сожалению, пока сие невозможно. А вот что там видели вы?

— Мы видели заваленный каким-то хламом пустырь, а потом старшину, как его…

— Дворникова.

— Да, именно его. Больше нам ничего увидеть не удалось, увы.

Беляев вдруг слегка подскакивает на табуретке, словно ему в казённую часть неожиданно впился острый металлический предмет.

— Как вы сказали? После экскурсии по пещерам? Вы попали в НИИгеомаш из пещер?

Мы с Мясоедовым переглядываемся. В его глазах крупными буквами написано: «Надо рассказать».

— Да, — говорю я, — мы случайно вышли, точнее сказать, выползли, из пещер на территорию этого самого охраняемого в мире НИИ.

— Расскажите, — требует Беляев.

Я рассказываю всё, исключая историю с дверью. Мясоедов мне иногда помогает. Беляев слушает очень внимательно, на крупном лице вдруг проступает то самое, беззаветно внемлющее выражение, которое я видел у его слушателей на лекции.

— …вот, собственно, и всё, что я могу сообщить вам о нашей экспедиции по НИИгеомашу, — заканчивает Мясоедов, — и скажу сразу, что повторять сей подвиг я не собираюсь ни за какие коврижки.

— Обалдеть. — Беляев хлопает себя по коленкам. — Признайтесь, было очень страшно, или очень-очень?

Мы с Мясоедовым снова переглядываемся.

— Страшно, это не то слово, — совершенно серьёзно говорит Мясоедов.

Я молча киваю — добавить тут нечего.

— Господа! — торжественно произносит Беляев. — А не хотите совершить небольшой вечерний вояж по окрестностям? Во-первых, здесь, как говорил один деревянный персонаж, явно сокрыта какая-то тайна, а во-вторых, я должен убедиться, что Дворников вменяем, исключить шизофрению.

Мы переглядываемся с Мясоедовым в третий раз. В его глазах я замечаю тлеющий разряд мальчишеского интереса к окружающей действительности, понимая прекрасно, что он видит такой же в моих.

Зима две тысячи третьего в Сенишах заканчиваться не торопилась. Уже перевалил на вторую половину февраль, а мороз, окопавшийся здесь, словно упёртый Паулюс, крепко держал оборону и о сдаче пока не помышлял.

Утром семнадцатого февраля Евгений Иванович, который в тот год с осени жил в Сенишах, сидел на своей любимой табуретке, в своей любимой позе и смотрел на заваленную снегом улицу Первопроходцев. Собственно, улицы как таковой уже не было — она превратилась в узкий фарватер между высокими, в метр, снежными брустверами, по которому медленно проплывали, ставя за собой дымовую завесу, легковые автомобили, да изредка семенили, укутанные в шубы и перепоясанные, словно матросы патронташами, длинными шарфами, мальчишки. Город за выходные завалило так, будто кто-то там, опрокинул с небес на Сениши корыто со снегом, которое нёс для всей Европы.