Первое, что захотелось сделать Евгению Ивановичу, когда Алёна закрыла свой очаровательный ротик — схватить её за загривок и, в чём мать родила, вытолкать в общий коридор, дав на прощанье хорошего пинка. Но только он представил, как будет совершать сие насилие, и взгляд его упал на ту Алёнину часть тела, по которой он секунду назад собирался поддать ногой, благо его полюбовница всё ещё лежала на животе, злость моментально покинула Евгения Ивановича, и её место заняло страстное желание ухватиться за аппетитную розовую, почти что детскую ягодицу. Что Евгений Иванович без колебаний и сделал.

— Это вы к чему? — спросила Алёна.

— Сейчас объясню, — Евгений Иванович перевернулся с локтя на спину и с удовольствием потянулся. У него в голове уже сложился набросок того, что он сейчас скажет Алёне.

— Во-первых, Алёнушка, — начал он ласково, — мне не семьдесят лет, а почти восемьдесят. Во-вторых, задавая вопросы, вы никогда не узнаете о человеке ничего интересного, и, в-третьих, из того, что я жив, следует, что я — член из настоящего. Ровно как вы для меня, э-э-э, ну, в общем, вы поняли, из настоящего.

— Как, восемьдесят? — не поняла Алёна. — Вам восемьдесят лет?

— Через месяц будет восемьдесят, — поправился Евгений Иванович.

— Я вам не верю.

— Тебе что, паспорт показать?

В глазах у Алёны промелькнула искорка, какую обычно можно наблюдать в женских глазах в момент надевания ими обручального кольца на безымянный палец без пяти секунд женатого мужчины, или же при посещении ювелирных магазинов.

— Покажите! — заявила Алёна.

Евгений Иванович нехотя вылез из кровати и направился к секретеру, где среди прочих документов хранился его паспорт.

— Что бы там ни было написано, я всё равно не поверю, что вам восемьдесят, — услышал он за спиной, — потому что человеку с такой задницей не может быть восемьдесят по определению.

Это был комплемент, но Евгению Ивановичу он не понравился. «Надо же, — подумал он, — всю жизнь я оценивал женские задницы, а теперь вот оценили мою». Евгений Иванович обернулся.

— Вот, — сказал он, протягивая Алёне документ в серых корочках, — паспорта я не нашёл, это удостоверение участника войны, сойдёт?

Алёна аккуратно взяла корочки из его рук, раскрыла и, немного пошарив по открывшимся ей внутренностям документа глазами, медленно прочитала:

— Рыжов Евгений Иванович тысяча девятьсот… двадцать третьего года рождения… офигеть. — Алёна подняла глаза на Евгения Ивановича. — Но, как?

Евгений Иванович уже успел облачиться в халат, причесаться и принять позу «их сиятельство перед завтраком».

— Можешь для простоты считать, что я черпаю силы из таких молодых дурочек, как ты, — сказал он.

— Что, правда? — Алёна приняла сидячее положение, попутно завернувшись в простыню. — Вы что, вампир?

Евгений Иванович снисходительно улыбнулся.

— Вот оно, киношное воспитание. Разумеется, нет. И простите за «дурочку». Никакая вы не дурочка, вы, как мне кажется, совсем наоборот, дело тут… — Евгений Иванович попытался поймать ускользающую мысль, — дело в…

— Вы продлеваете свою молодость за счёт моей? — перебила его Алёна. — А говорят, чем больше мужчина испытывает оргазмов, тем быстрее он стареет.

Евгений Иванович расхохотался.

— Стареют, Алёна, не от оргазмов, а от любви. От оргазмов, наоборот, молодеют.

Алёна смотрела на него с очень странным выражением, в котором слились вместе удивление, раздумье и, кажется, даже злость.

— А если вы однажды влюбитесь? — задумчиво произнесла она. — Что тогда?

— Исключено. — Евгений Иванович энергично помотал головой из стороны в сторону.

— Да, почему же? Говорят, любви все возрасты покорны…

— Да, так действительно говорят, — согласился Евгений Иванович, — но в кого, интересно, я, по-вашему, могу влюбиться?

— Да, хотя бы в меня, — спокойно ответила Алёна.

— Вы очень самоуверенны, — сказал Евгений Иванович и в следующий момент почувствовал нехороший укол под левое ребро, — у вас слишком много конкуренток…

— Я ведь не просто так хвастаюсь, Евгений Иванович, — пропела Алёна с характерным для изречения прописных истин затягиванием гласных, — достаточно много мужчин могли бы подтвердить мои слова. Что-то такое во мне их привлекает… Нет, не физически… Хоть у меня и с этим всё в порядке, каждый, кто оказывался между моих ног, повторял одно и тоже, только разными словами: что нашёл во мне то, чего не мог найти ни в одной женщине.

— И чего же? — спросил Евгений Иванович.

— Думаю, какие-то мужские черты, которых нет в других бабах. Как выразился один мой не слишком интеллектуальный поклонник: «Алёна, ты просто парень с сиськами»…

«Парень с сиськами, — повторил про себя Евгений Иванович, — ну и выраженьице».

— …кроме того, я ещё и умная, — продолжала Алёна, — и с юмором у меня всё в порядке. Парни любят тех, с кем можно потрепаться и поржать. Иногда мне кажется, что я вижу мужиков насквозь и сразу понимаю, как себя вести…

— В этом мы с вами похожи, — с некоторой издёвкой в голосе перебил её Евгений Иванович. — Скажите, Алёна, у вас было много мужчин?

— Да, — ответила Алёна, — и я совершенно не стесняюсь в этом признаваться. Это же только для мужчины считается заслугой большое количество женщин, для женщины — наоборот.

— Да, вы правы, — согласился Евгений Иванович. — Во всём виновато христианское воспитание и, наверное, мужской шовинизм.

— Как раз, мужской шовинизм тут не при чём, — отрезала Алёна, — ведь в большинстве своём женщины сами поддерживают такую точку зрения. Дело тут в элементарной зависти. А насчёт христианства, вы абсолютно правы.

— Вы тоже считаете христианство злом? — поинтересовался Евгений Иванович.

— Разумеется! — Алёна подняла вверх руку со сжатым кулаком. — Религии вообще — проклятье рода человеческого, а эта в особенности.

Евгений Иванович неожиданно для себя сделал вывод, что ему нравится общаться с этой девушкой. Обычно эта фаза отношений — постельные разговоры — его никогда не радовала и даже несколько раздражала. Его предыдущие любовницы, были либо дамами взрослыми, и неизменно съезжали на бытовые темы — детей, мужей, продукты и прочее — либо, туповатыми студентками, говорить с которыми было вообще не о чём. Сегодня же Евгений Иванович ввязался в интересный спор, который два раза был прерван на секс и один раз на еду.

После той встречи последовали другие. Евгению Ивановичу действительно понравилось проводить с ней время не только в постели — гулять по Москве, ходить в не слишком дорогие рестораны, посещать выставки и кино. Разумеется, ни о каких походах в гости ни к его, ни к Алёниным друзьям не могло быть и речи, но и без этого вариантов совместного времяпровождения хватало. Со стороны, должно быть, они выглядели как моложавый дед со взрослой внучкой, и посему косых взглядов на себе Алёна с Евгением Ивановичем не ловили. Разве что иногда, какая-нибудь проницательная мадам на улице или в ресторане прожигала их разоблачающим взором.

Переход от близости телесной к близости ментальной или, если угодно, духовной, которая, как известно, связывает разнополые существа иногда даже сильнее, чем физиологическая потребность, произошёл незаметно. Евгений Иванович лишь успел отметить, что теперь представляет себе не только, как он занимается с Алёной любовью, но и как общается с ней, что-то доказывает, о чём-то спорит; затем он признался себе, что ему начинает её не хватать, если он не видел её хотя бы несколько дней; а уж после этого — что он в неё влюбился. Основательно забытое чувство застало Евгений Ивановича врасплох. Он уже не помнил, что делать с этим чувством и как вообще его чувствовать.

Евгений Иванович рассказал Алёне всё безо всякого повода, просто так, когда они отдыхали после очередной близости (или как выражалась Алёна: «бурности»), плотно прижавшись друг к другу. Алёна слушала внимательно. Она вообще была внимательной собеседницей, что наряду со всем остальным очень импонировало Евгению Ивановичу. После того как он закончил, Алёна повернулась к нему лицом (до этого она лежала, уставившись куда-то в стену) и спросила: