— Алексей, не плачьте, — слышится снизу, — я ещё не умер.

— Куда, вообще, уходят женщины? Чаще всего, конечно, к другим мужчинам. Тут всё вроде бы понятно — пересменка — но бывает, что женщины уходят просто так, в пространство, то есть, ни к кому. Страхи ли, непонимание ли собственных желаний и поступков, или же просто бытовой хаос в голове делают её легче семян одуванчика, и любой порыв ветра вырывает её из рук бывшего уже мужчины и устремляет в скитания по вакууму одиночества, пока, наконец…

Лена захлопывает толстый, цветастый журнал.

— Ну и кто такое мог придумать? — воздев правую руку к небесам, закрытым от нас потолком с потрескавшейся штукатуркой, спрашивает она, то ли меня, то ли саму себя, то ли никого вообще. — Наверняка, женщина! — Снова раскрывает журнал и внимательно всматривается в мелковатый шрифт в поисках фамилии автора. — Ну, точно: Таня Магритт, авторесса хренова!

— Может, это псевдоним? — аккуратно интересуюсь я. — Говорят, для женских журналов пишут в основном мужчины.

— Сто пудов, псевдоним, но написала, совершенно точно, баба, — Лена делает небольшую паузу. — Я хочу кофе, тебе налить?

Я отрицательно мотаю головой — кофе я не хочу. Лена встаёт с кровати и босиком шлёпает на кухню. Из одежды на ней только мой растянутый свитер, который ей велик настолько, что вполне может сойти за не слишком длинное платье, какие были моде во времена, когда я заканчивал школу. В напрасных поисках чашки Лена скачет по кухне, пока ни обнаруживает её в раковине, среди горы немытой посуды. Накланяется. Нижний край свитера при этом ползёт вверх, сантиметр за сантиметром открывая чудесный вид. Весь внимания я приподнимаюсь на локте… В этот момент Лена таки извлекает искомое — жёлтую кружку с битлами — и в одновременно свободной рукой одёргивает свитер. Я снова валюсь на кровать.

— На самом интересном месте! — вырывается у меня.

— Чего ты там не видел? — с улыбкой спрашивает Лена.

— Тебе не понять.

Лена с грохотом ставит на плиту видавший виды чайник.

— С одной стороны, это радует, что я тебе ещё интересна, — рассуждает она, — но с другой… это же неприлично, Алексей Германович, подглядывать за женщинами!

— Не называй меня так, не люблю, — говорю я, — прибавляет лет десять возраста. Кстати, чего ты так завелась из-за этой статьи?

— Терпеть не могу, когда такие вот авторессы искусственно усложняют собственную сущность, противопоставляя её мужской, с их точки зрения, примитивной.

Неожиданно ко мне приходит, как мне кажется, интересная мысль.

— А, хочешь, услышать мужскую точку зрения на вопрос взаимоотношения полов? — спрашиваю я.

Ленины брови удивлённо ползут вверх.

— Уж не ты ли мне её поведаешь?

— Ни в коем случае — пироги пусть тачает сапожник — для этого есть специальные люди, точнее, одна местная… э… одиозная личность.

— Кто такая?

— Не такая, а такой. Некто Беляев.

Лена задумчиво ковыряется в ухе мизинцем. Видно, что в голове у неё идёт мыслительный процесс — она пытается сообразить, знаком ли ей такой персонаж.

— Не, не знаю, — заключает она. — И чем оно знаменито?

— Да, в общем-то, ничем. Оно — местный фельдшер с претензией на звание народного философа. В промежутках между врачеванием читает лекции по вопросу взаимоотношений полов. Бесплатно. Сегодня как раз лекция — в семь.

Лена хватает меня за левое запястье.

— Без пятнадцати, — сосредоточенно произносит она, — а где лекция?

— В доме культуры, в малом зале…

— Успеем!

Лена собирается феноменально быстро, по-военному. Сбрасывает мой свитер — ох-ох-ох, какой вид! — отыскивает где-то трусы, лифчик, колготки, майку, и всё это молниеносно на себя натягивает. Обалдевший от такого сверхумения, я молча за этим всем наблюдаю. Лена бросает на меня недовольный взгляд.

— Ну и чего мы лежим? Подъём!

Совершая над собой чудовищное усилие, встаю с кровати. И какой чёрт меня за язык дёрнул!

Словно двое спешащих на вызов пожарных вываливаемся мы на улицу. После тёплого жилища холод поначалу незаметен, но не успеваем мы доскакать до угла дома, как становится ясно, что мороз прибавил градусов пять, а то и всё десять со вчерашнего дня. А я, например, без шапки.

— Слушай, а холодно! — сквозь стук собственных зубов бросает мне Лена.

— Да, должно быть, за день похолодало… или за ночь.

Я пытаюсь понять, как могло выйти, что мы не заметили такого скачка температуры, и тут вспоминаю, что весь сегодняшний день и всю прошлую ночь провели дома, преимущественно в постели. От набежавших приятных воспоминаний мне на секунду становится теплее. «Вот это и называется, любовь греет», — думаю я. И тут мне неожиданно вспоминается Рыжов, вернее, как Марго толкала его по снегу. Затем яркой картинкой появляется перед моими глазами его тощая фигура, уходящая в чёрную дыру в земле, его влажные карие глаза… Я сбавляю шаг.

— Ты чего? — спрашивает Лена. — Сдох?

— Немного. Не спеши, без нас не начнут. Скажи лучше, только честно, брошенная женщина способна на убийство из мести?

Лена останавливается.

— Это ты к чему сейчас спросил?

Я тоже останавливаюсь.

— Так просто, в голову пришло… у меня такое бывает.

— Честно тебе скажу, женщины способны абсолютно на всё, даже на то, до чего мужчины и додуматься-то не могут.

Последнюю фразу Лена говорит с такой спокойной уверенностью, что хочется верить каждому её слову. И я верю.

Наконец, мы у Беляева на лекции. Начали, разумеется, без нас, но мы не в обиде. Сидим на последней парте, где нас никто не видит. Через ряд — должно быть, самый великовозрастный слушатель, которого я приметил ещё в прошлый раз — лысый мужик за пятьдесят.

— Есть один безотказный способ элегантно и без потерь свернуть роман, — вещает Беляев, — им пользуются в основном девушки, но для вас он тоже вполне приемлем. Всё очень просто — необходимо дождаться очередной ссоры, заявить, что вы друг другу не подходите, и всё такое, а после исчезнуть из виду минимум на месяц. Прошу обратить внимание, что ссоры надо именно дождаться, а не спровоцировать её самому, тогда по формальному признаку виновником разрыва будете не вы, а она…

Как вы уже, наверное, поняли, сегодняшняя лекция посвящена тому, как надо закруглять затянувшийся роман. Я слушаю в пол уха, в смысле, в полголовы. Остальную половину заполняет своими комментариями Лена.

— Честно говоря, я всегда так и поступала, когда хотела от кого-то избавиться, — говорит она, — сто раз так делала, и всегда срабатывало.

— А я вот, ни разу никого не бросал, — признаюсь я, — но со мной так поступали не раз и не два.

На Ленином лице появляется гримаса, выражающая крайнюю степень удивления, которое можно перевести примерно как: «Да ну?» или «Врёшь, собака!»

— Ага, скажи ещё, что за всю жизнь ты переспал только с одной женщиной, — провоцирует она меня, а я, дурак, ведусь.

— Это не так, — спешу оправдаться я, — я переспал с… — но слова почему-то застревают у меня в горле. Я замолкаю.

— Ну, давай, колись. — Лена нетерпеливо треплет меня за рукав. — Сказал «б», говори и «лядь».

— Шестнадцать, — после короткого подсчёта в уме, на выдохе говорю я.

— Так, значит, шестнадцать, — Лена удовлетворённо потирает ладошки, — делим боевой счёт на число пи, отнимаем одну, получается примерно четыре. Маловато, конечно, Алексей Германович, но не смертельно.

— Вообще-то, их было пять, — чувствуя невероятный стыд, говорю я, — считая тебя.

— Йес! — Лена хлопает в ладоши, да так, что в её сторону оборачиваются недовольные слушатели. — Если ты не против, — шепчет она, — я не буду говорить, со сколькими молодыми и не очень людьми я имела близкие отношения. Идёт?

— Идёт, — бурчу я.

— Не сердись, дядя Фёдор…

— Не сержусь я, просто…

Лена мягко целует меня в щёку.