С первым вариантом рукописи мы справились за три дня. Полковник и, судя по вопросам и заметкам на полях, еще два человека очень внимательно читали наши труды. Нам пришлось извести еще гору бумаги, пока от нас, наконец, не отстали. На это ушла еще неделя. После этого на несколько дней наступила полная тишина. Потом допросы возобновились. Теперь полковник шел на явные провокации. Держа в руках рукопись одного из нас, он говорил другому, что тот или иной вопрос нами освещен по-разному. Местами это было действительно так. Мы специально вводили в текст не противоречащие смыслу взаимодополнения. Поймать нас на противоположных или взаимоисключающих толкованиях событий нашей жизни полковнику не удалось.

Сразу после ноябрьских праздников полковник снова стал вызывать нас на допросы вместе. Довольно быстро восстановив всю хронологию событий нашей жизни от момента знакомства с Генералом почти тридцать лет назад до наших дней, он заставил нас, чуть ли не дословно, восстановить все детали наших разговоров с ним. Что-то мы действительно вспомнили, что-то, наверное, придумали на ходу. Полковнику явно нравилась проделанная им работа. Любовно поглаживая скопившуюся у него на столе стопку бумаг, он чуть-чуть пооткровенничал с нами. Генерал исчез через пару недель после нашего отъезда в Берлин. Поехал кататься на лыжах в Домбай и пропал. Искать начали не сразу.

– Такие люди, как он, имели право на таинственные исчезновения без объяснения причин. Но он не вернулся ни через две недели, как обещал, ни через месяц. Облазили весь Домбай. Расспросили тех, кто работал и жил в гостинице. Люди помнили, что однажды он отправился на склон с лыжами перед сходом лавины. Больше его не видели. Пришло лето. Снег растаял, но трупа не обнаружилось. Появились сомнения в его гибели. С тех пор все дела, которые он вел, были взяты нами на постоянный контроль. В том числе и паспорта, полученные им для своих агентов. На этом-то вы и попались. О том, что вы просите визу нам сообщили из консульства в Лондоне. Так что мы вас ждали и с нетерпением. В то, что ваш генерал на самом деле погиб, мы не верим и сейчас. Поверить мы можем, только увидев труп, а его нет. Я допускаю, что вы на самом деле больше никогда не видели своего генерала, но это мало что меняет для вас. Я доложу начальству, что вы честно и результативно делали свою работу в шестидесятых и семидесятых годах, а потом не по своей воле уехали из страны. Кстати, заводы, которые вы построили тогда, работают до сих пор и дают нам кое-какие деньги. Но сейчас у нас все равно очень мало средств. Мы даже не можем сгонять своих агентов в ЮАР, чтобы проверить ваши показания. Так что сидите теперь и ждите решения начальства, а когда оно состоится, один Бог знает.

С середины ноября допросы прекратились полностью. Мы развлекались, как могли, общаясь между собой и слушая всевозможные радиопередачи. Вообще, сидеть в одиночной камере занятие не из веселых. Постепенно привыкаешь, конечно, но иногда тяжелые мысли захлестывают мозг, сметая все на своем пути. Тогда приходит отчаяние, а это самое ужасное. Выкарабкаться из него самому почти невозможно. Не знаю, выдержали бы мы все это, если бы не возможность общаться друг с другом.

Из радиопередач мы знали, что в стране бурлят политические страсти, экономика разваливается, уровень жизни катастрофически падает. Останавливаются предприятия, выбрасывая на улицы толпы безработных. Растет только преступность. В такой обстановке достаточно искры, чтобы разгорелась гражданская война. Но наряду с радиовещательными станциями, нам были доступны передатчики, которые передавали совсем другую информацию, не рассчитанную на широкую аудиторию. Ими пользовалась милиция, пожарные, скорая помощь и другие спецслужбы. Ничего интересного в их сообщениях, как правило, не было, но переговоры, ведущиеся по одной из таких радиолиний, нас заинтересовали. Два собеседника, один из которых находился совсем близко, совершенно свободно обсуждали вопрос о том, а не расправиться ли физически с новоявленными демократами, пока они не закрепили свою власть, пока живы институты подавления инакомыслия, созданные в СССР. Они были абсолютно уверены, что их никто не слышит, и позволяли себе свободно называть имена и фамилии. Чаще всего в своих разговорах они поминали Ельцина, считая именно его причиной своих бед и бед страны. Люди эти явно были весьма высокопоставленные и информированные. Они знали реальный уровень производства стратегических товаров в стране, объем золотовалютных резервов и многое другое, чего простые люди знать просто не могут. Сначала из любопытства, а потом с все более нарастающей тревогой мы стали вслушиваться в эти разговоры, постепенно понимая, что становимся свидетелями формирующегося заговора против ряда руководителей России и, в первую очередь, против Ельцина. Что делать в этой ситуации нам, тайным радиослушателям, сидящим в тюрьме в самом центре Москвы, было совершенно непонятно. Мы могли слушать, но не могли передать полученную информацию. Кроме наших собственных детей и разбросанных по всей планете немногочисленных племен, никто на свете не мог общаться с нами телепатически. Пытаться же обратиться с этим к нашим тюремщикам нам казалось бесполезным. Скорее всего, один из собеседников сидел в том же здании, что и мы, правда, в ином качестве.

Вечером девятнадцатого ноября в поле моего телепатического восприятия неожиданно появился Алекс. Он мог оказаться здесь поблизости только вместе с Ольгой. Так оно и оказалось. Первой нашей реакцией на ее приезд, однако, было возмущение, что она подвергла себя и ребенка большому риску, приехав сюда. Но она через Алекса успокоила нас, сказав, что приехала сюда в составе солидной делегации. Остановилась в гостинице Метрополь, то есть находится совсем рядом, а сына взяла с собой, чтобы попытаться установить связь с нами. Ее замысел, конечно же, был ясен и нам. Мы попытались, как могли, успокоить ее, заверяя, что тем или иным путем сами выберемся отсюда. Не знаю, насколько нам это удалось, но мы убедили ее не предпринимать никаких попыток выяснить нашу судьбу в компетентных органах, так как мы на допросах ни слова не говорили о своих детях. Мы на самом деле боялись, что неосторожное обращение туда откуда-то со стороны только усложнит ситуацию.

Все последующие дни мы активно общались через Алекса с Ольгой, а через них и с моим семейством, успевая все же прослушивать таинственных заговорщиков. Уже перед самым отъездом Ольги мы поняли, что заговор приобретает зримые очертания. В первых числах декабря намечалась встреча Ельцина, Шушкевича и Кравчука – президентов России, Белоруссии и Украины. Заговорщики знали, что в противовес союзному договору, который готовил Горбачев как основу будущего устройства СССР, они собираются сделать обратное: распустить Союз. Знали они и другое, что встреча будет проходить на Северном Кавказе вблизи Адлера, куда Ельцин и его коллеги прилетят на самолетах. Будут террористы сбивать все самолеты или только ельцинский, было неясно, но это уже и не имело особого значения.

Обдумывая и обсуждая между собой планы противоборст- вующих сторон, а борьба между Горбачевым и Ельциным явно вступала в решительную фазу, мы не знали, чью сторону следует принять. Бывшие союзные республики одна за другой принимали декларации о независимости. Этот процесс казался необратимым, а значит, прав был Ельцин. Горбачев же хотел сохранить Союз, но попытка путча, предпринятая его сторонниками, достаточно дискредитировала союзные власти. Замысел Ельцина на фоне бесплодных и суетливых действий Горбачева казался нам более конст- руктивным, позволяющим умиротворить республики и избежать маячившей на горизонте угрозы гражданской войны. Мы приняли решение, независимо от того, кто прав, попробовать сорвать план террористов, сообщив о нем Ольге. Что было потом уже известно, но тогда мы узнали, что наш план удался только косвенным путем. Встреча президентов прошла не на Кавказе, а в Беловежской Пуще, в Белоруссии. Люди же, затевавшие террористический акт, исчезли из эфира накануне его свершения.