Повинуясь какому-то необъяснимому чувству, Эллери бросил ему из шкафа халат, и теперь Марш расхаживал в нем по комнате. Неприятное чувство от этого только усилилось. А Марш рассказывал, как отец его погиб в катастрофе, а мать, так и не сумевшая выйти замуж второй раз, превратилась для него в настоящую фурию.

— Именно она меня и испортила. Я был не единственным ребенком, а ей всегда хотелось только дочку. Она начисто отрицала мою принадлежность к мужскому полу — возможно, и подсознательно. Настоящая старая дева викторианской эпохи. Можете верить, а можете нет, но я всегда носил длинные платьица и волосы, а в куклы играл до тех пор, пока не пошел в школу. Да еще это имя

Обри. Как я его ненавидел! Можете представить, чего я натерпелся от мальчишек. Постоянно приходилось драться за свою честь. Но я мог за нее постоять. В конце концов я приучил-таки каждого называть меня Элом.

Но зло уже сотворилось. Без отца, который мог бы нейтрализовать влияние матери, я не сумел противостоять женскому укладу нашего дома. И понял это только на втором курсе Гарварда. Я давно удивлялся, что совсем не интересуюсь девушками, как остальные парни, а только делаю вид, будто увлекаюсь ими. В конце концов я сообразил, что и к Джонни меня тянула не одна мужская дружба... Правда, я никогда ничего не демонстрировал. Вынужденная необходимость скрывать свои настоящие чувства стоила мне немалых сил. Надо было что-то предпринимать. И однажды в баре, расположенном довольно далеко от университета, произошло мое первое любовное приключение. За ним последовали еще и еще. Я становился каким-то наркоманом. Но противился своим чувствам изо всех сил, ощущая после каждого нового эпизода лишь стыд и вину. Даже начал заниматься боксом, но, когда стало ясно, что корень зла все в той же проклятой тяге к мужчинам, бросил и его.

Марш подошел к стене рядом с кроватью и нажал на кнопку. Открылась потайная дверца, и за ней показался бар. Дрожащей рукой Эл схватил бутылку «Бурбона» и, наполнив себе объемистый стакан, осушил его до дна, не запрокидывая головы.

— Никто ничего не подозревал — ни ты, Эллери, ни Джонни. Я всегда старался сдерживаться, не связываясь ни с кем, кто имел хоть малейшее отношение к университету, даже если этот человек не прочь был сблизиться. Все свои знакомства я завязывал, большей частью, в нижних районах Бостона. Я безумно боялся разоблачения и так сильно страдал, что не могу вам даже описать.

Ну а второе мое несчастье заключалось в одиночестве. Короче говоря, я начал пить столь неумеренно, что до сих пор удивляюсь, как еще не превратился в алкоголика. Думал даже обратиться к психиатру. Но не смог. Просто не смог.

Сделавшись после смерти матери наследником ее состояния, я понял, что окончательно погиб. Ибо теперь был независим и богат...

Марш замолчал и, снова хлебнув «Бурбона», заговорил опять:

— Простите, что я коснулся таких деталей. Сейчас перейду к основному. Понимаете, с той поры, как мы с Джонни летали в Лондон, мне все время казалось, будто он все разгадал. Правда, никаких видимых причин для такого предположения не было. Только теперь до меня дошло, что подобная идея родилась под влиянием непреодолимой тяги к нему. Постепенно во мне зрела уверенность, что Джонни все эти годы вел такую же жизнь, как и я.

Сейчас эти мысли даже я считаю абсурдными, но тогда желание буквально затмевало мой разум. Я постоянно ловил на себе его многообещающие, как мне чудилось, взгляды... И в конце концов решился: тем вечером в Брайтсвилле взоры его были особенно загадочными.

Заранее я выкрал платье, парик и перчатки. У меня уже не было сил сопротивляться. Я мог думать только о Джонни и нашей любви. Когда он поднялся к себе, мне стало еще хуже. Казалось, эти проклятые женщины никогда не разойдутся. Но вот, наконец, ушла и последняя.

И хотя тогда я довольно много выпил, но все-таки догадался выждать, пока остальные не уснут. Надел платье, парик, перчатки, достал из чемодана косметику и преобразился в женщину. Даже фальшивые ресницы наклеил.

Марш так надолго замолчал, что Квины посмотрели на него с удивлением. Наконец, он встряхнулся, словно собака.

— Выглядел я совсем неплохо. Вы же знаете страсть Джонни к высоким женщинам. Правда, мне пришлось идти босиком. Женские туфли не налезали, а мужские ботинки я, естественно, надеть не мог. Согласитесь, что это было бы смешно.

Марш снова умолк, а Эллери вспомнил Эйнштейна с его теорией относительности. Эл боялся показаться смешным в мужских ботинках! Интересно, а что он думал, натягивая женское платье?

— Я отворил дверь и прислушался,— продолжал Марш монотонным голосом.— Было так тихо, что даже звенело в ушах. Представляете: на верхнем этаже горит ночник, в коридоре — никого. Меня охватило чудесное ощущение наполненной жизни.

Я пробрался к комнате Джонни. Почему-то мне думалось, что, как только я подойду к двери, она сама откроется и на пороге будет стоять Джонни. Но дверь оставалась закрытой, а Джонни не появлялся. Я нажал на ручку, заскрипели несмазанные петли, и послышался голос Бенедикта: «Кто там?» А я пытался нащупать выключатель. Наконец, спальня осветилась, и я увидел моего любимого, но не обнаженного, как грезилось, а в пижаме. Он моргал глазами со сна.

Марш говорил все тише и тише, и, чтобы разобрать слова, Квинам приходилось напрягать слух.

— Очевидно, решив сперва, что это Одри или Марсия, он быстро перекатился по кровати и натянул на себя халат. Но, присмотревшись внимательно, узнал меня: видно было по выражению его лица.

Теперь Квины почти ничего не слышали, а Марш беспомощно сжал кулаки и посмотрел на своих мучителей чуть ли не с мольбой.

— Вы не могли бы говорить немного громче? — мягко произнес инспектор.

Марш взглянул на него и нахмурился.

— С тех пор его взгляд повсюду меня преследовал,— сказал он, повышая голос,— во сне и даже средь бела дня. Я сразу понял, как глубоко заблуждался, но тогда мне было не до тонкостей —г я жаждал только одного. Сбросив с себя одежду, я стоял обнаженный, протянув к нему руки. И тут удивление в его глазах сменилось брезгливостью. Безмерным, бездонным презрением. Он только и произнес: «Грязная свинья! Убирайся из моего дома!»

Марш повернулся к ним спиной, кашлянул, а когда снова заговорил, было такое впечатление, что обращается он к пустому пространству:

— Я поймал себя на том, что объясняюсь ему в любви... Твержу о непреодолимом желании, хотя и знал, что все напрасно. Его глаза отвечали мне достаточно красноречиво, но я не мог замолчать. Меня словно прорвало. Я бормотал о своих мучениях, надеждах...

Он прервал мои излияния с преднамеренной жестокостью. Он обзывал меня такими словами, которых и не услышишь от интеллигентного человека. Даже если бы я сознательно заразил его проказой, мне бы не удалось вызвать в нем такой ненависти. К тому же он угрожал опозорить меня перед всем миром.

И почему Джонни так бурно прореагировал? Я-же не причинил ему никакого зла. Раскрыл только, кто я есть на самом деле. А он такого переварить не смог. Может, самого себя боялся? Некоторые мужчины попросту не дают выхода своим чувствам. Но тогда у меня не было времени анализировать состояние Джонни. Я запаниковал.

Он обещал все обнародовать. А это было бы для меня концом. Ни о чем другом я не думал. Мне хотелось лишь одного: заткнуть ему рот. На его письменном столе стояли чугунные обезьянки. Я схватил их и ударил его по голове. Движение было чисто автоматическим. Я даже не осознал, что делаю. Он просто должен был замолчать. Вот, собственно, и все.

Марш повернулся к Квинам и, похоже, удивился, что они еще здесь.

— Я уверен был в его смерти. Он лежал там, на ковре, скрючившись, и лицо у него было каким-то зеленым. Да и кровь... Я выглянул в коридор, и сердце мое ушло в пятки. На лестнице стояла высокая девушка в халате. Я узнал Одри Уэстон. Точно завороженный, я следил, как она спускается, держась за перила. Через пару минут она вернулась с какой-то книгой. Посмотрев на себя, я содрогнулся: на мне ничего не было. Какой ужас! А что, если она меня видела?