Эл Марш служил своеобразным катализатором в полной удовольствиями жизни Бенедикта. Он тоже занимал одно из десяти тысяч мест среди самых богатых людей высшего общества. И тем не менее трудился. Не из тщеславия и не из страха потерять состояние, а оттого, что не выносил потребительства. Ему претило дилетантство. Он с блеском окончил юридический факультет Гарвардского университета и прошел великолепную практику в Высшей судебной палате Соединенных Штатов.

На ярмарке женихов Марш считался хорошей добычей. Женщины находили его необычайно привлекательным: в обращении с ними он проявлял такта не меньше, чем со своими клиентами. Темноволосый, гораздо выше Бенедикта, он еще в колледже пострадал в боксерских стычках: нос ему сплющили, а подбородок словно отполировали. Кроме того, Марш немного косил. Казалось, он был рожден для того, чтобы объезжать лошадей и гонять в иностранных машинах. Кстати, то и другое он делал с большим удовольствием, если находил время. Кроме того, он страстно любил пилотировать самолеты. Летал с какой-то хмурой самоотдачей, объясняющейся только тем, что отец его погиб в авиационной катастрофе.

С Маршем было трудно найти контакт. Одни приписывали это его отчужденности, другие — просто сдержанности. Но в любом случае у Марша был очень узкий круг друзей. И к нему по праву относился Джон Бенедикт... Однако дружба их носила не только частный характер. Несмотря на то что Джонни унаследовал от отца почтенную адвокатскую фирму, в личных делах он всегда полагался на Марша.

— Ну,— проговорил Эллери,— рассказывай. Сейчас, очевидно, ты вернулся с Луны. Похоже, это единственное место, где тебе еще не пришлось побывать.

— А вот и нет,— ответил Бенедикт.— Пятнадцать минут назад мы с Элом прилетели из Лондона. Дела, знаешь ли. Да еще этот аукцион Сотби.

— И ты, конечно, должен был принимать в нем участие?

— Почему обязательно должен? — сказал Марш мученическим тоном.— Не представляю себе, кто бы смог уговорить покупателя отвалить за Моне такую сумму, как Джонни.

Бенедикт рассмеялся.

— А разве не твоим постоянным советам я обязан своей прибылью? — Он не только заикался, но и с трудом выговаривал букву «р», что придавало его речи известное очарование. Трудно было поверить, что человек, так произносящий слово «прибыль», может быть жадным до денег.

— Значит, вы его купили? — удивленно воскликнул инспектор Квин.— Выбросить столько деньжищ за кусок старого холста с красками на несколько центов!

— Только не называй никаких цифр, Джонни,— сказал Эллери.— Мои уши подобного не выдерживают. Наверное, устроишь из нее мишень в своем тире или что-нибудь еще, не менее остроумное?

Марш подал знак официанту.

— Не слушай клеветников, Эллери... Еще по порции!.. Наш Джонни действительно знаток искусства.

— Угу,— подтвердил Бенедикт.— А Эл мне помогает. Я был бы очень рад, если бы ты когда-нибудь приехал посмотреть мою коллекцию. И вы, инспектор, разумеется, тоже,— вежливо добавил он.

— Премного благодарен, но меня спокойно можете исключить,— произнес инспектор.— По мнению сына, тут я — абсолютный профан. Правда, он слишком хорошо воспитан, чтобы сказать мне об этом прямо в лицо.

— По-моему,— мрачно заявил Эллери,— я тоже не выдержу. Никак не могу примириться с несправедливым распределением богатств.

— А что насчет несправедливого распределения серого вещества головного мозга? — отпарировал Бенедикт.— Если верить тому, что о тебе болтают по поводу дела Глории, не говоря уже о всем прочем, ты вполне можешь быть причислен к ближайшим родственникам Эйнштейна.— Нечто в лице Эллери заставило Бенедикта мигом посерьезнеть.— Я что, наступил на любимую мозоль?

— Просто он переутомился,— тут же вмешался инспектор Квин.— Дело Глории было таким трудным; пришлось ездить в далекие районы. Все это выбило его из колеи. А у меня как раз отпуск. Вот мы и хотим несколько недель провести где-нибудь в тиши и покое.

— Джонни вам наверняка порекомендует такие местечки, где еще никто не бывал,— сказал Марш.

— Нет, спасибо,— ответил Эллери.— Лучше не надо.

— У тебя превратное мнение обо мне,— произнес Бенедикт.— Какой у нас сегодня день?

— Понедельник.

— Нет, я имею в виду — число?

— Двадцать третье марта.

— Ну так вот, перед тем как девятнадцатого улететь в Лондон, я был в Валенсии на фестивале Сан-Джозефа. До этого — на весенней ярмарке в Вене, а еще раньше, по-моему, на кукольном фестивале в Токио. Нравится? Набираюсь культуры. Не бездельничаю... Эл, я опять хвастаюсь?

— Продолжай, продолжай, Джонни,— успокоил его Марш.— Такое самобичевание лишь поднимает авторитет. А это, видит бог, вещь необходимая.

Эллери заметил:

— Отец и я думали о чем-то совсем... немудрящем.

— Просто дышать свежим воздухом, гулять, рыбачить,— начал перечислять инспектор.— Вы когда-нибудь ловили рыбу, мистер Бенедикт? Так, чтобы сидеть совершенно одному у горного ручья, с удочкой за триста долларов и... Короче говоря, мы хотим самых нехитрых развлечений.

— В таком случае можете считать меня своим спасителем, инспектор: кажется, я предложу вам кое-что ценное.— Бенедикт взглянул на Марша.— Эл, ты догадываешься, о чем я?

— Давай, давай,— ухмыльнулся тот.— Ставлю десять против одного: Эллери ничего не понимает.

— Понимаю? — переспросил Эллери.— А что я должен понимать?

— У меня поместье в Новой Англии,— сказал Джонни Бенедикт.— Очень уютное, с лесами, чистой речкой и вообще всем, что требуется человеку. И знаете, инспектор, я ведь ходил там на рыбалку... Удочку сам из ореха сделал. Удачно посидел тогда. Так вот, в четверти мили от особняка выстроен домик для гостей. Соглашайся, Эллери. Ты и твой отец будете там прекрасно, себя чувствовать. Живите сколько влезет. Могу поклясться, вам абсолютно никто не помешает.

— Даже и не знаю, что ответить, - замялся Эллери.

— А я знаю,— произнес инспектор. — Большое спасибо.

Бенедикт и Марш обменялись довольными взглядами.

— А где именно в Новой Англии? — спросил Эллери.

— Есть там небольшой городок Брайтсвилл,— сказал Бенедикт.— Ты, наверное, о таком и не слышал. Уж очень он маленький.

— Брайтсвилл? — Эллери совсем растерялся.— И у тебя там поместье?

— Уже несколько лет.

— Странно, почему же я не в курсе?

— Так ведь я это в тайне держал. Покупал через подставное лицо, хотел иметь клочок земли, на котором был бы сам себе господином, когда все надоедает. А такое случается чаще, чем ты думаешь.

— Прости меня, Джонни,— проговорил Эллери, стукнув себя кулаком в грудь.— Я настоящий подлец!

— Все там добротное, крепкое. Даже моему деду понравилось бы. Он был столяром.

— Но почему именно в Брайтсвилле?

Бенедикт улыбнулся.

— Благодаря тебе городок слишком прославился.

— Наверное, мне это снится. Я же всегда еду в Брайтсвилл, если меня что-то мучает.

— Как будто Джонни ничего не знал,— заметил Марш.— Он идет по твоим следам, точно Марк Антоний за Цезарем. Особенно его интересуют твои брайтсвиллские истории. Услышит какую-нибудь и непременно проверит ее подлинность.

— Господа! — торжественно заявил Эллери.— С этой минуты вновь начинается наша дружба. Ты уверен, что мы тебе не помешаем, Джонни?

Последовал обычный в таких случаях ритуал протестов и заверений. Потом они пожали друг другу руки, а вечером посыльный принес Эллери конверт с двумя ключами и запиской, написанной корявым почерком:

«Дорогой друг, маленький ключ — от дома для гостей, другой — от главного здания, на тот случай, если вам что-нибудь понадобится из еды, напитков, одежды и так далее. (В доме для гостей не такой обширный ассортимент.) Можете брать все что захотите. Сейчас там никого нет. Управляющего я не нанимал, но из городка иногда наведывается старина Морис Хункер: следит за порядком. Судя по твоему сегодняшнему настроению, тебе как раз и нужно уединение в моей глуши. Желаю приятно провести время. Будь ласков со своим старым отцом — по-моему, ему тоже необходим отдых.