Рукопись я взял с собой. Ведь если я нашел ее случайно, то таким же образом, она могла попасть и в другие руки, а я не хотел идти на риск. Вернулся домой, но не мог заснуть, встал и на такси поехал на Салливан-стрит, где жил Дайкес. Поднял его с постели. Сказал, что нашел рукопись и просмотрел ее. Но находясь в возбужденном состоянии, я совершил непоправимую ошибку. Я был твердо уверен, что Дайкес знает о моем доносе, и спросил его: откуда? Зачем? Он мог и сам все выдумать. По существу, моя ошибка не имела значения. Дайкес, конечно, разоблачил бы меня.

Анонимку в суд я печатал не дома, не на своей машинке, которой обычно пользовался. Я был осторожен. Воспользовался машинкой в Клубе путешественников. Был шанс, один на миллиард, что я нарвусь на разоблачение, но этого оказалось достаточно. Для защиты О’Маллея На процессе о взяточничестве мы достали фотокопии всех веских доказательств, не исключая и анонимки. Дайкес был неплохим экспертом по документам и по роду своей работы имел дело с теми фотокопиями. Он заметил, что одна буква слегка наклонена вправо, и вспомнил, что такую же особенность он уже видел в каком-то документе. Вспомнил и нашел! Нашел в записке, предназначенной ему, которую два месяца тому назад я отпечатал для него на той же машинке в Клубе путешественников. Я об этом забыл, а если бы даже и помнил, то посчитал бы возможность риска слишком ничтожной. Однако Дайкес сравнил под лупой фотокопии анонимки с запиской, о которой идет речь, и убедился, что оба документа отпечатаны на одной и той же машинке. Конечно, это не был неоспоримый довод в пользу того, что именно я послал анонимку в суд, но Дайкес был в этом убежден.

Автор „Не доверяйте..." был поражен, когда услышал, что я нашел и прочитал рукопись. Он божился, что не собирался компрометировать меня, когда я сказал, что он, несомненно, кому-нибудь проболтался, может быть, даже самому О’Маллею. Поклялся, что никому ничего не говорил. Дома у него был второй экземпляр рукописи. Оригинал, который ему вернула фирма Охолла и Хэнна, он держал в конторе, так как хотел показать его какому-нибудь агенту. Он отдал ее мне вместе со вторым машинописным экземпляром, а я уничтожил дома и тот, и другой. Через два дня я слег и прочитал машинописный экземпляр еще раз.

Я был уверен, что избежал разоблачения. Конечно, я не пошел бы на преступление, но если бы стало известно, что анонимным письмом я выдал своего компаньона, то для моей карьеры и репутации это имело бы катастрофические последствия. Речь шла даже не о том, что мог бы предпринять О’Маллей. Прежде всего я боялся, что оба мои компаньона и еще несколько человек, от которых я зависел, займут позиции, которые меня не устраивали. Но после нашего разговора с Дайкесом почувствовал себя относительно уверенно. Я верил, что Дайкес сказал правду и ни одного экземпляра рукописи больше не существует. Дайкес торжественно меня заверил, что до самой своей смерти не напишет ни слова на эту тему, но больше всего меня успокаивала мысль о том, что он должен молчать в собственных интересах. Его судьба зависела от будущего фирмы, а если бы дело вышло наружу, фирма незамедлительно бы распалась.

Несколько раз я навещал нашего делопроизводителя в его квартире и во время таких посещений опять совершил непоправимую ошибку, которую тогда счел мелочью, не придав ей значения. Нет! Это произошло в конторе во время работы. Я. вытащил из папки и положил перед собой заявление с просьбой об увольнении, которое - Дайкес подал несколько месяцев назад. Не помню почему, я заинтересовался, является ли заглавие „Не доверяйте..." цитатой из Шекспира. Дайкес ответил, что это начало третьего стиха сто сорок шестого псалма. Тогда на полях я написал карандашом „Пс 146—3“...»

Телефон упорно звонил, но я, однако, должен был закончить последнюю фразу, прежде чем снять трубку. Звонил Луис Касбон. По его тону я понял, что на этот раз он находится в возбужденном состоянии. Он хотел поговорить с Вульфом, а когда услышал, что тот будет лишь после одиннадцати, резко спросил:

— Но ведь с вами сейчас он бы мог поговорить?

— Разумеется, я здесь живу.

— Сейчас я представляю моих компаньонов и говорю от их имени, как и от своего собственного. Я звоню из нашей конторы. Хочу поговорить с Вульфом как можно скорее. Хочу повторить ему, что самоубийство старшего компаньона является для фирмы непоправимым ударом, а если мы узнаем, что именно Вульф злобно и сознательно толкнул его на этот поступок, мы постараемся, чтобы он ответил за это. Прошу вас передать ему мои слова.

— Такое сообщение испортит ему настроение до конца дня.

— Мне хотелось бы испортить ему настроение до конца жизни!

Касбон положил трубку, а я хотел вернуться к чтению, но подумал, что не мешало бы передать новости по назначению. По внутреннему телефону соединился с теплицей. Ответил сам Вульф, и я передал ему содержание разговора.

— С ума можно сойти! — коротко бросил он и положил трубку, а я вновь занялся рассказом Корригана.

«...Я считал, что нахожусь в полной безопасности, но все же не был спокоен. В конце декабря испытал новое потрясение. Тогда я осознал свое положение. Дайкес пришел в мой кабинет во время работы и попросил пятидесятипроцентного повышения заработной платы.

Он сказал, что рассчитывал на такую сумму от продажи рукописи, а поскольку лишился этого источника дохода,, ему следует дать соответствующую компенсацию. В мгновение ока я понял то, что должен был понять с самого начала. Я буду зависеть от Дайкеса еще долгие годы, может быть, до конца жизни, а границы вымогательства — его потребности. М&ня охватила паника, но внешне я оставался спокойным. Ответил ему, что должен подумать, каким образом потребовать от компаньонов такую значительную прибавку, попросив Дайкеса, чтобы он дал время на обсуждение наших дел и пришел ко мне домой на следующий день, то есть в субботу, 30 декабря, вечером.

Я решил убить его. Мне показалось, что это удивительно просто, так как он ничего не подозревал. Во время разговора я подошел к нему сзади и тяжелым пресс-папье ударил по голове. Он упал на стул, даже не вскрикнув, а я ударил его еще раз. Я ждал часа четыре до поздней ночи или, скорее, до раннего утра, пока опустели улицы, За это время мне пришлось еще три раза ударить Дайкеса. Машину я оставил перед домом, и когда пришло время, стащил труп вниз и, никем не замеченный, погрузил его в машину. Затем поехал через весь город к Восточной реке и около Девяностой улицы столкнул тело с пустынной набережной в реку... Мне следовало тогда быть менее спокойным, но я полагал, что все в порядке, раз Дайкес мертв. Два дня спустя я узнал из газет, что в реке выловили труп и что погибший утонул. Значит, Дайкес был только оглушен, когда я бросил его в воду. Было более двух часов ночи, а я еще не закончил работу. Я поехал на Салливан-стрит и забрался в квартиру, пользуясь ключом, который достал у него из кармана. Если бы я действовал голыми руками, подробный осмотр не потребовал бы и часа, но в перчатках он занял почти три часа. Однако ревизия себя оправдала, хотя я нашел всего три бумаги, достойные внимания: две квитанции Рэчел Абрамс, которая печатала рукопись Берта Арчера, и письмо Джоан Веллимэн на бланке фирмы Охолла и Хэнна, адресованное до востребования в почтовое отделение Клинтона.

Я говорил выше о подробностях осмотра, но, конечно, у меня не было времени для того, чтобы страницу за страницей просмотреть все книги, стоящие на полках, даже если бы я и считал нужным это сделать. И зря, так как я нашел бы написанный рукой Дайкеса список, где фигурировало имя Берта Арчера. Тогда фатальный кусок бумаги не попал бы в ваши руки, а мне не пришлось бы сейчас вам писать.

Около недели я не думал ни о Дайкесе, ни о Джоан Веллимэн, ни о Рэчел Абрамс. Потом начал беспокоиться. Одна печатала роман, другая читала его. Всего год тому назад газеты подробно писали о процессе О’Маллея и председателя суда присяжных. Они сообщили о лишении адвокатских прав бывшего нашего компаньона. Что произойдет, если эти женщины обратят внимание на сходство или, еще хуже, на точное повторение ситуации в романе и в жизни? Разумеется, они угрожали мне в меньшей степени, чем Дайкес, но все же были или могли быть для меня опасны.