28 октября. Среда. Три дня до изгнанья

Сегодня взял валенки, Дюрера, настольную лампу и отправился на Быховский рынок. Часа три ходил, лампу и альбом продал. Вдруг слышу за спиной голос: «За сколько валенки отдаете?» Оборачиваюсь – Эдуард Валерьянович. «Хорошие валенки, – говорю, – отдам не дорого. Берите. Без валенок на фронте никак». Он: «А с Дюрером продешевили». «Откуда вы знаете», – спрашиваю. «А я за вами давно наблюдаю», – говорит Эдуард и добавляет: «Так что же вы решили?» «Если вы насчет богов, – говорю, – то я с вами согласен. Пора нам покаяться и к своим идолам обратно вернуться». А он в ответ: «Зачем вы юродствуете? Вы знаете, кто я и что могу с вами сделать?» «Знаю, – отвечаю ему, – вы любовник моей жены, мне это давно известно». «А мне известно, что вы человека убили! Вот письмо, которое пришло для вас из Берлина. Ваш приятель нечаянно выдал вас», – сказал Эдуард и вытащил из кармана письмо от Федора. Тут я все понял. Я попросил его почитать, но Швабра не дал, сказал, что это не в интересах следствия, а потом добавил, что мы можем быть, так сказать, по-семейному откровенны. Что теперь от него зависит дать этому делу ход или нет, но ему глубоко наплевать, какого там фашиста я замочил в Берлине, для него важно только то, что происходит здесь. И теперь у меня нет выбора. Если я сниму Шелом, прекращу свой сраный бунт против всех, он забудет про это письмо, а может быть, когда-нибудь даже сожжет, а если нет – он меня, по-семейному любя, уничтожит. Я стоял, как парализованный, даже не найдя, что ответить. «Что же вы молчите? – говорит он. – А, понимаю, мы здесь все язычники без идолов в голове, погрязшие в разврате, а вы же теперь святой! А если вы святой, совершите чудо! Что, не можете? А хотите я чудо совершу, исцелю незрячего?»Тут он повернулся и приблизился к слепому, просившему милостыню у рыбного магазина, нагнулся, взял у того из шляпы какую-то мелочь и пошел с рынка прочь. Слепой вдруг прозрел, вскочил на ноги и побежал за Эдуардом, крича: «Отдай, сука!»

29 октября. Четверг. Два дня до изгнанья

Полдня лежал на диване, думал, что делать. То есть в том смысле, что Шелом все равно не сниму, а как из этого дерьма выбираться? Исчезнуть надо, залечь совсем глубоко. В Москву подаваться не хочется, да и нет там у меня никого. Разве что Человек-собака. Так я ему денег должен. Он мне как-то соломенного человека, что в чулане стоит, для своего проекта заказал. А я аванс взял, а человека так и не доделал. Да и изменился Собака. Богатым стал и известным. Кто я ему? Бедный родственник из провинции. Нет, укрыться надо, чтоб никто не нашел.

После этого встал, разобрал диван и перенес его в катакомбы. Снова лег на него, снова думаю, что делать? Неожиданно слышу какое-то шуршанье под дверью. Я напрягся, слух навострил, вдруг раздается стук в дверь. Сначала тихий, потом погромче. Я не ответил, а тут голос: «Андрей Николаевич, откройте». Открываю, а там Петр Евлампиевич стоит и почему-то в пожарном шеломе. В старом, еще тридцатых годов, с ребром и кокардой с топорами.

Говорит: «Вы не бойтесь, я никому не скажу, что вы здесь прячетесь». Я ему: «Как вы меня нашли?» А он: «Я же пожарнику тут каждый угол знаю. Я хочу вам кое-что показать». Он прошел в каморку и вытащил из-под мышки несколько живописных этюдов на картонках. Мазня мазней. Какая-то церквушка и березки в поле. Но я его расстраивать не стал. Похвалил. Говорю: у вас, Петр Евлампиевич, талант. А он весь счастьем светится, говорит: «Вы мне открыли глаза. Я был слеп, а теперь вижу. Пишу каждый день, и так мне это нравится-нравится. Видите, даже шелом надел».Уходя, достал из сумки сверток в газете. Я его развернул, а там две селедки, хлеб и бутылка вина.

30 октября. Пятница. Один день до изгнанья

Утром вернулся в мастерскую. Вчера не выдержал, взял спальник, подушку и отправился под мост ночевать – попробовать, как новом месте спаться будет.

Приехал, в шкаф залез, постель постелил. Правда, заснуть долго не мог, ворочался с боку на бок. Все же жестковато пока, да и руки в стенки упираются.

Наконец, надоела мне бессонница, вылез наружу и, поставив кресло с видом на Днепр, бутылку вина, что Евлампиевич принес, открыл. Вокруг тишина, только изредка последние троллейбусы по мосту пролетают. А передо мной Днепр расстилается. Вода ночью темная, что-то там нашептывает про себя и несет свои тайны к Черному морю. Подумалось: вот кто славянский брат Рейна. Вот где хребет этих земель. Помнит идола, что проклятье славянам изрек, и цивилизацию здешнюю на его берегах поднимал. А вокруг красота – все торжественно, будто не Днепр это вовсе, а Архонт несет свои воды к подземному царству. Вспомнил мать. Подумалось: вот единственный человек во всем этом безумном мире, который бы принял, понял, простил, приютил. Сиротливо совсем без нее. Надо будет на кладбище съездить. Погрустив, допил вино и отправился спать.

Ночью птица в парке кричала. Пронзительный такой крик, будто звала куда-то. Спалось так себе – дремал вполглаза. Утром, как троллейбусы наверху зашумели, поднялся, шкаф на замок запер и в бомбоубежище поехал.

Весь день оставшиеся вещи в катакомбы перетаскивал. Получилась неплохая берлога. Буду в ней ночевать, когда совсем холодно станет. Только надо незаметно сюда по ночам пробираться. Днем меня мигом вычислят, по следу пойдут и на это логово наткнутся.Только что Витек пришел. Принес «Крыжачка» две бутылки. Ох, не люблю я этот глицерин. Но придется выпить за окончание сезона. Пойду стол накрывать – лук и хлеб нарезать…

31 октября. Суббота. Ноль. Пуск!

…

На этом месте записки Андрэ неожиданно обрываются. Но не потому, что тем вечером он опять крепко выпил. Хотя известно – одной бутылки на двоих может быть и достаточно, но вот двух на двоих точно никогда не хватит. Поэтому, выпив их, они с Витьком отправились в ночник за добавкой. Но так как в Могилеве после девяти наступал комендантский час на крепленые напитки, то догоняться пришлось лишь пивом. Тут и скрывался коварный подвох. Ведь каждый пьяница-профи знает – нельзя полтора литра глицерина заливать сверху большим количеством пива. Может образоваться нитроглицерин, вещество крайне взрывоопасное, и последствия будут ужасны. И даже если вы сможете избежать злоключений, то утром наверняка вас ожидает тяжелейший бодун.

Но не только в этом состояла причина отсутствия записи в дневнике. Просто первым вечером промозглого ноября в тех местах, где можно было их написать, Андрэ не появился. Он не пришел ночевать ни в бомбоубежище, ни в шкафы под мостом, ни в тайный схрон в катакомбах. Не видели его ни на одной из квартир могилевских знакомых.

Просто в этот осенний день он отправился в полет. Тот полет, которого вроде бы ждешь, а наступает он все одно неожиданно. К которому в мыслях будто готов, но, когда появляются белые ангелы, ты кричишь им: «Оставьте! Оставьте меня в покое! Не хочу! Не желаю я с вами лететь!» Но ангелов больше не интересуют ваши желания. Они берут вас под белые крылья с собой, с равнодушием сообщая, что это тело вам уже не принадлежит.

Возможно, если бы в этот вечер они с Витьком столько не пили ничего б не случилось, но разговор был серьезный – они решали извечный вопрос: что делать? И как дальше жить? Узнав про разговор со Шваброй, Витек пришел в странное возбуждение. Он заявил, что выбора нет, Шелом однозначно надо снимать, иначе за убийство фашиста светит тюрьма, а в тюрьме все равно его снимут. Укрыться где-то в России Андрэ тоже не сможет, везде его узнают по прусскому шпилю. Единственный вариант – подарить Шелом другу.

Весь вечер и ночь Витек умолял передать ему этот проект. Он уже видел себя триумфатором, покорителем Москвы, марширующим в золотом прусском Шеломе по Красной площади. Клялся, что будет носить его не снимая всю жизнь, предлагал безумные деньги, которые в будущем заработает неважно как, прося ли подаяние у интуристов около собора Василия Блаженного, либо заключив контракт с крестным отцом арт-мафии Ларри Гогосяном. Но Андрэ был непреклонен. Под утро они даже подрались, когда Витек, окончательно окосев и устав от бесполезных уговоров, попытался силой надеть проект на себя. Бой был короткий. Точным ударом Андрэ поставил Витьку под глазом фингал, тот отлетел в дальний угол, а затем они заключили мир и выпили еще пива.