Матюхин почувствовал перемену настроения и, поерзав на нарах, тоже посерьезнел.

— Вот что, товарищи, интересует меня… точнее, начальство… — на всякий случай оговорился он: может быть, и не подойдет этот взлобок для разведки. А если подойдет, так пусть до поры до времени не все догадываются об этом. Такое уж дело разведка — знать о ней следует после того, как она свершилась. — …Интересуют нас ваши цели.

— Они на отчетных картах, — строптиво ответил комбат.

— Для вас, артиллеристов, главное, чтобы цель сидела на месте, чтоб ее координаты были установлены, а еще лучше, чтоб она была уже пристреляна. А кто живет на этой цели, по каким правилам и порядкам — вам все равно. Снаряд разбираться не будет.

— Это верно — снаряд, как почтальон: важно номер дома отыскать, а кто привет получит, не важно.

Артиллеристы сдержанно улыбнулись комбатовской шутке.

— Вот именно. А нам важно, кто получит этот привет, в какое время и почему — словом, подробности. Кто тут у вас самый важный адресат?

Артиллеристы переглянулись. Комбат рывком раскрыл планшет с картой, ткнул пальцем в условный значок, примостившийся там, где теснились коричневые линии:

— Вот, НП артиллеристов. Наши снаряды его не берут: по-видимому, толстенная земляная подушка на бетонных или рельсовых накатах. Прямой наводкой тоже не возьмешь: наши огневые много ниже — угол встречи получается… невыгодным. Как только в нашей обороне что-нибудь не так, они все видят и сейчас же начинают… сабантуй.

— Режим работы?

— Ночью, по нашим наблюдениям, только двое дежурных — видимо, разведчик и связист, днем — солидная контора, как правило, во главе с офицером.

— Точно?

— Разумеется! У них из НП идут два хода сообщения. Один — в сторону лощины и там пропадает, другой — мимо сортира в тыл. Нам видно, как иногда над брустверами мелькают офицерские фуражки. У них же тульи высоченные! Еще что?.. Обед им приносят. Расходятся с НП в сумерках. Так что вам, разведчикам, их не взять.

— Понятно, — кивнул Андрей. — А еще какие достопримечательные цели нащупали?

— Как сказать… Стандарт. — Комбат стал тыкать в карту. — Вот здесь, здесь и здесь — пулеметы. Огневые точки. Вот эти две примечательны — «крабы». Ходы сообщения к ним прямо от жилых землянок. Они вот здесь и здесь. Это — дзоты, ну а остальное — врезные ячейки для автоматчиков. Всего на высотке сидит около роты. Резервы — дальше. Так что в случае опасности здесь может осесть до батальона.

Что ж, сведения точные. То же самое Андрей видел и на картах общевойсковых командиров. А ему требовались детали, мелочи.

— Как по-вашему, подступы к высоте минированы?

— Не думаю.

На НП опять прогудел трубный бас санинструктора:

— Разрешите, товарищ старший лейтенант?

— Разрешаю.

— Там, под высоткой, землянки есть…

— Знаю, — отмахнулся комбат.

Но санинструктор, словно не заметив этого, продолжал:

— …а в них лиса живет. — Все на НП заулыбались. — Фрицы остатки с котелков стали выбрасывать прямо за брустверы. И конечно, ето… туда мыши наладились… Лиса за ими… Мышкует.

— Может, она обходит мины? У нее же нюх.

— Нюх нюхом… а только в лощинах, где мины понапиханы, лиса не мышкует — чует взрывчатку и опасается.

— Резонно. Как же ее фрицы не срезали?

— Она ето, она перед рассветом лазит…

— А как же вы тогда ее видите? — почему-то рассердился комбат. Видно, он запоздало обиделся на то, что от него утаили такую достопримечательность.

— Солнышко с востока поднимается… Нам виднее… А фашистам тоже… ето… завлекательно. Все ж таки война, а оно живое…

И опять напоминание о том, что гитлеровцы — люди, сменило настрой. О них говорили не строгим языком военных терминов, полным ненависти и презрения, которым говорили о противнике, а обыкновенными, расхожими словами. Над ними посмеивались, им удивлялись, их пытались разгадать. Матюхин молчал и слушал. Артиллеристы подтверждали его наблюдения и подбрасывали крохотные детальки, черточки, необходимые для понимания не какого-то всеобъемлющего противника, а вот этого, конкретного, что стоял перед ним.

А у него и в самом деле имелись ни на что не похожие странности. На рассвете в одной из землянок кричал петух. Может, шутник солдат, а может, настоящий петух. В субботу солдаты напились и пели песни, в каждой землянке — свою. В той, что была ближе к артиллерийскому НП, — печальные, в других — веселые и бодро-деревянные. В субботу солдаты ходили не только по траншеям и ходам сообщения, но и поверху.

— Надоедает, как кротам, в земле жить, хочется размяться.

Матюхин немедленно засек эти маршруты — значит, там мин нет. Он слушал и все отмечал.

Полночи он простоял рядом с дежурным разведчиком и при свете ракет следил за обороной противника. Этот крутой взлобок, кажется, был как раз тем участком, который он и его начальники искали…

Матюхин вернулся в свою землянку перед рассветом и приказал дневальному не будить по подъему. Но его поднял капитан Маракуша: лейтенант Матюхин вечером не доложил о событиях дня и не явился на утренний развод.

Сонный Матюхин откинул плащ-палатку с шинелью, потянулся к гимнастерке, увидел поигрывающего желваками капитана и вдруг сразу, как при озарении, понял, что у него созрел конкретный план предстоящего поиска.

Ночью он колебался, перебирал десятки вариантов и ни в одном из них не был уверен. Сегодня он знал, чувствовал: есть лишь один вариант, и он может обосновать его. Больше того, он уже представлял себе не только место поиска, не только действия разведчиков, но и поддерживающие и приданные средства и людей. Как это получилось и могло ли такое получиться во сне, он не знал и знать не хотел. Просто произошло то, воистину чудесное, великое таинство творчества, секретов которого люди все еще не могут разгадать.

— Простите, товарищ капитан, не хотел вас будить ночью, потому не доложил о новом варианте поиска. Кажется, окончательном.

Маракуша переступил с ноги на ногу. Каков нахал! Вместо того чтобы оправдываться, он еще и заботу о своем начальнике проявляет и при этом сам же определяет окончательность решения. Мальчишка! Он всего лишь исполнитель! А руководители поиска — люди и постарше и поопытней. Они, и только они, примут окончательное решение и проведут его в жизнь, если… если утвердит начальство. А у этого все, видите ли, готово!

Очень захотелось крикнуть: «Встать! Доложить по форме!» — ведь лейтенант даже не пытается одеться, сидит себе на нарах и смотрит ясными глазами, в которых нет и тени сомнения в том, что капитан все поймет, все примет на веру.

— Извините, товарищ капитан, — спохватился Матюхин. — Я сейчас, сию минутку.

«Раньше об этом нужно думать. Увидел старшего — вскочи и стой как штык, не прохлаждайся. Распустил я тебя, ох распустил. Ну ничего! Я тебя еще подтяну, научу дисциплине и уважению старших!»

Капитан Маракуша молча злился, и все сильнее и грознее набухали его желваки. Матюхин взглянул на него и, кажется, испугался: капитан был чересчур хмур.

«Вероятно, мои что-нибудь натворили», — подумал Андрей и улыбнулся жалко, заискивающе, как когда-то в курсантские дни улыбался строгому старшине, когда тот ловил на каком-нибудь проступке.

Все, что копилось на душе у капитана Маракуши, сразу вспыхнуло, освещенное этой мальчишеской улыбкой, вспыхнуло — и сгорело. И вместо того чтобы распечь нерадивого и неаккуратного подчиненного, Маракуша в душе махнул на все рукой и ворчливо сказал:

— Ладно, ладно… Лежи. — И, к собственному удивлению, присел на нары в ногах у лейтенанта. — Что ты там выдумал?

Торопливо, разбрасывая снаряжение, Андрей выпростал планшетку, достал карту и свои схемы.

— Место поиска — вот этот взлобок.

— Круче не нашел?

— Под ним есть землянки, — не обращая внимания на реплику капитана, озаренный внутренней ясностью, заторопился Андрей, — фашисты в них не бывают. Там лисица живет. Она мышкует у брустверов, — значит, мин нет. Выдвигаемся затемно, ждем до после обеда, броском врываемся в траншеи и скатываем пленного вниз.