– Ну, не знаю, что и рассказать…

– На воле по какой масти живешь?

– Я – председатель общества «Гаити».

– Че за ботва?

– Мы боремся с произволом ГАИ.

– Опаньки! По приколу! И как их парафините?

– В нашем обществе триста членов. У нас у всех есть автомобили, но мы держим их в гаражах. Мы вешаем увеличенные фотографии наших машин себе на грудь и ходим возле постов ГАИ.

– И в чем прикол?

– Как «в чем»? Они же видят, что у нас есть машины, но мы на них не ездим. А если не ездим, значит, они нас не остановят и не возьмут свою мзду.

– А, догнал! Ха, лихо вы на мусоров наехали! Если так дальше покатит, будут своими палками полосатыми собак гонять, волки позорные! Ха-ха-ха! Лихой ты жиган, мухомор! А так сразу и не вкатишь. Ладно, ничтяк потерли, пора и бока помять. Пока мусора не дергают, пару часов кимарнем.

Арестованные растянулись на нарах. Через несколько минут Леха-Гвоздь начал замечательно храпеть, изредка выкрикивая во сне: «Гнида!» или «Не канает!»

Ивану не спалось. Он нащупал под рубашкой деревянный крестик и, поскольку молитв не знал, по-простецки обратился к Господу: «На волю бы!»

С детских лет на груди у Вани висел небольшой деревянный крестик. Как-то он с пацанами ради интереса попал в церковь. Веселой ватагой они ворвались вовнутрь, но там тут же умолкли. Батюшка, похожий на их учителя математики, строго на них посмотрел, но из Божьего храма не выгнал. Маленький Ваня, как завороженный, рассматривал иконы. Но особенно его поразило распятье. Позже он из щепки сделал себе крестик, покрыл его лаком, повесил на крепкую бечевку и стал его носить. О вере, в данном случае, речь не шла. Он, скорее, проникся глубоким уважением к Христу, безвинно пострадавшему и вынесшему все муки. Потом его часто ругали за крест, заставляли его снимать, даже в пионеры не хотели принимать из-за этого. Но он, обычно вполне покладистый, тут проявлял упорство и вновь надевал свой крест. В зрелом возрасте, слегка разуверившись во всеобщей любви и братстве, он продолжал носить крест, скорее, по привычке.

На следующее утро пути задержанных разошлись. Леху – Гвоздя повезли в следственный изолятор, Махновскому дали метлу, и он начал отрабатывать выданные ему пятнадцать суток. Обезглавленное общество «Гаити» подрастерялось и на время прекратило свои акции. Найдя своего вождя через трое суток, они, как малые дети, облепили его и ждали распоряжения. Борис Леонидович, любивший эффектные трюки и бывший весьма изобретательным, и тут не подкачал.

На следующее день мести дорожки в парке ему помогали все триста членов его добровольного общества. Выглядело это весьма мощно, ведь «гаитян» с метлами было в десять раз больше, чем посетителей небольшого парка. Вездесущие журналисты немедленно примчались на место событий с камерами и микрофонами. Махновский заявил, что общество «Гаити» в данный момент приостановило свою борьбу с ГАИ и переключилось на искоренение такого унижающего человека и гражданина наказания, как пятнадцатисуточный арест с принудительными работами.

Когда всю эту ботву показали по телевизору, начальник КПЗ вызвал к себе борца за идеалы и сказал:

– Мы тебя, гражданин Махновский, освобождаем условно-досрочно. Забирай свои вещи и иди на все четыре стороны. И больше к нам не приходи – не пустим.

Ивана Гайкина с утра отпустили, поскольку ничего серьезного ему предъявить не могли. Слесарь закинул за спину рюкзак и поехал к Вове-Пеликану, записку к которому ему написал Леха-Гвоздь.

Теплое утро обволокло Москву, как конопляный дым – наркомана. У прохожих было сладостно на душе, и слегка кружилась голова. Весна шагала по столице, как агроном по свежевспаханному полю. Необычайный прилив сил заставлял граждан делать маленькие глупости: переводить через дорогу молоденьких девушек вместо старушек, влюблено смотреть на своих начальниц, дарить первые весенние цветы агентам соцстраха и отдавать всю до копейки зарплату женам.

По небу плыли небольшие, похожие на куски ваты, облака. Деревья и кустарники приободрились и стали осторожно выпускать зеленые почки. Веселый весенний дух метался по городу и цеплял прохожих. Злые пенсионеры называли его ветром, но это ничего не меняло.

На хазе у воровского авторитета Вовы-Пеликана собрался узкий круг доверенных лиц. Сходка длилась уже два часа, а нужное решение так и не приходило.

– Хватит гнилых базаров и понтов! Решать надо конкретно и по делу. Пусть фраера с мусорами друг другу туфту втуляют, а нам надо о своем мозговать. Беса пусть прокурорские гоняют, – призвал к более рациональному решению возникших проблем хозяин малины.

– От всей этой босоты ментовской совсем жизни не стало, – заметил худой вор, имеющий, в отличие от остальных собравшихся, только одно ухо.

– Оборзели легавые! Дышать, волки, не дают! Мочить их гадов! – посыпались реплики с мест.

– Хорош порожняки гонять! Есть у кого на руках козыри? – спросил Пеликан, не теряющий надежды перевести сходку в более рациональное русло.

– Фраерок свой в мусорятне нужен, чтобы маяковал, ежели чего, – предложил одноухий.

– Мусора этого казачка засланного в миг выкупят. Ботва все это, – возразил старый вор, имеющий выгодную внешность персонального пенсионера.

– Согласен, ментура – это лажа, – поддержал «пенсионера» Вова.

– Тогда, может быть, какого-нибудь отморозка из балаболов думских купить? – спросил одноухий.

– Ты че?! Им знаешь сколько башлей отваливают? У нас общака не хватит.

– Так можно же лоха какого-нибудь кипишного отловить, башли кому надо дать и будет у нас свой чувак в Говорильне. Пусть он там понты колотит, мы не против. Ну, а если понадобится, на ментов или на прокурорских влегкую наедет – он же народный избранник, – оформил мысль Пеликан.

– Ничтяк! Клево! Одобряем! – загалдела братва.

Неожиданно в дверь позвонили.

– Ша! Спакуха! Леший иди, открой. Если мусора, маяк-ешь. Вали тогда, братва, через балкон.

– Третий этаж, Вован, высоко!

– Будешь тогда на нарах париться!

– А че они нам предъявят? Сидим, коньячек пьем…

В комнату вернулся Леший. За ним шел Иван Гайкин.

– Во! Фраер какой-то. Базарит, что до тебя, Вован.

– Опаньки! – воскликнул Пеликан, – Лошара сам нас нашел! Только об этом базарили, а он вот он – с неба свалился. Заходи, чувак! Ты какой масти? Из мужиков?

– Слесарь я. Зовут Иваном, фамилия – Гайкин, – скромно ответил Иван, слегка растерявшийся от скопления людей с напряженными лицами.

– Слесарь – это прикольно! Это же – народ! То, что нам нужно! Слыш, кореш, депутатом правильным хочешь стать?

– Я про депутатов не знаю. Я вот чего пришел. Мне подшипники обжать надо было, я пошел валоповоротку отключить. А тали кто-то спер…

– Это у вас «крыса» завелась – у своих тащит. Отловить надо, «маслину» в кеньдюх и пущяй у чертей уголь ворует. Но, не об этом сейчас. Ты, слесарь, без матов базарить можешь?

– Научился. Я другие слова вместо ругательств подставляю.

– Это какие еще?

– Рудоспуск, ротапринт, ростепель…

– Ну, эти сойдут – как отмазки покатят. Теперь хватит пустому базару греметь. Ты, Ваня, избран… Кто «за»? Вся кодла – «за»… депутатом от братвы. Чтобы ты от прочих чуваков, которые в Говорильне тусуются, не отличался лоховскими привычками, мы отправим тебя к чувакам, которые из тебя настоящего жигана сделают.

Гайкин усиленно моргал глазами. Все происходящее казалось ему каким-то глупым сном: люди в наколках, карты и выпивка на столе, непонятные речи и в довершение – его выбрали депутатом.

Пеликан продолжал что-то говорить, а Иван скромно присел на табуретку в углу и задумался.

«А может, действительно, так лучше? Изберут депутатом, буду простому народу помогать. Не знаю я вот только ни хрена. Но человек вот этот говорит, что научат меня…»

– Эй, фраерок, ты меня слушаешь? Так вот. Мы тебя, бродягу, реально поднимем. Попрешь ты, как трактор, к сытой жизни. Нет, благодарить нас не надо! Ты просто, когда весточку тебе пришлем, всякую гниду давить будешь. Всех, кто нам жить мешает. Вкатил, чувак? А теперь, Леший, отвези его к этому, как его?… Мудакову, что ли? Не, Мускатову. Он из фраеров жиганов делает. Ими…ими…ментер какой-то. Не ссы, Ваня! Будешь икру ложками есть, в театр самый Большой ходить. Ну, а если скурвишься, что с вами, фраерами, довольно часто случается, правилка воровская тебя подрихтует. Ну, че стали? Ломанули!