Царский дворец, честно говоря, тоже произвел на меня впечатление весьма сомнительное. А тут еще у царя оказалось имечко, вызывавшее из памяти незадачливого журналиста Хирама Бурмана из «Золотого теленка». Но от души прокомментировать это обстоятельство мне так и не дали. Мои спутники сначала зашипели что-то про соблюдение дворцового этикета, потом пришел какой-то старый зануда, долго выяснявший у Иттобаала подробности арвадского животноводства, и только после этого мы наконец получили доступ к заветным листкам.

Что-то чем дальше, тем меньше и меньше была мне симпатична эта француженка без тормозов. Впрочем, спутник ее тоже тот еще типус был, не понимаю, как она вообще могла с ним спать? Даа, не повезло древним угаритянам, хорошо еще, что этот термоядерный дуэт всего одну страну погубил, а не всю местную цивилизацию, с них сталось бы. И не сиделось ей на месте! Вот чего, спрашивается, ее на Кипр унесло? А Бен тоже хорош, нет, чтобы приглядывать за девицей, раз она такая дурная, взялся свои делишки устраивать. Ну и поплатился за дурость свою… Сказала бы я, что так ему и надо, но вместе с ним пришлось расплачиваться и совсем неповинным людям, а этом не категорически не нравилось. Я кипела и шипела, как раскаленный самовар, но занятые своим разговором мужчины на меня не обращали ни малейшего внимания, не давая мне вставить даже самого малеййшего комментария. Можно подумать, они меня тут переводчицей наняли, вот еще!

Наконец перевод мой закончился, Венька взялся за записки Бена, а я наконец воздала должное восхитительным фруктам в меду. Раз эти важные дядьки считают меня бессловесной и бесправной женщиной, ну и пожалуйста, буду вести себя как ихним дамам положено! А они пусть все проблемы обсуждают сами, без моего участия.

Венька бубнил что-то скучное (нет, все-таки Бен был удивительным занудой!), глаза мои слипались, комната постепенно закружилась и поплыла, качаясь, как корабль на мелкой волне. Но тут голоса неожиданно смолкли, Венька дернул меня за руку и начал с хозяевами прощаться. Это что значит, мы дальше совсем одни отправимся, и даже Иттобаал нас сопровождать не будет? Мне внезапно стало очень тревожно и неуютно, но Веньке этого показывать нельзя было ни за какие коврижки. Посему я распрощалась как вежливая девочка и неспешно вышла следом за Венькой на неуютную улицу. В носу пощипывало то ли от ветра, то ли от подбирающихся слез, я резко заморгала и вдруг увидела, как замер и напрягся Венька, прислушиваясь к разговору совершенно посторонних людей.

– Вень, что там такое, ты чего? – окликнула я его, но он только сделал нетерпеливый жест, дескать, не мешай, и внезапно сам присоединился к разговору.

О чем они так оживленно беседовали, я толком не понимала, потому что с детства привыкла не слушать того, что мне не предназначается. Но совершенно остолбенелое выражение Венькиного лица, да еще слово Ерушалаим заставили меня насторожиться. Что тут такое происходит, в конце то концов? Мы что, снова оказываемся в зоне арабо-израильского конфликта?

Честно говоря, древнюю историю я толком никогда не знала, меня вечно сбивали с толку эти племена и колена с непроизносимыми названиями. Поэтому все те места, по которым мы столько времени бродили, ничего особенного мне не напоминали. Ну город и город, деревня и деревня, мало ли чем они в свое время прославились? А вот с Иерусалимом появлялась уже зацепочка конкретная, это мне уже было более-менее знакомо и понятно.

– Вень, что они такое говорят? Какой царь Давид, это который Микельанджело из Пушкинского музея? Который Голиафа того?

От волнения я, кажется, пропускала слова и вообще тарахтела как из пулемета. Венька нахмурился, но в глазах его явно таилась радость пополам с остатками недоверия.

– Помолчи, Юль, дай мне все у них выяснить, – попросил он, вновь разворачиваясь к собеседникам. – Но, кажется, это действительно он.

Фигассе! До сей поры все наши здешние знакомцы были для меня самыми обычными рыбаками, воинами, земледельцами, царями. И ни один из них не попадал в учебники ни истории, ни искусствоведения. Поэтому мысль о том, что памятник, точнее, его прообраз, мог оказаться не выдумкой, не героем литературного мифа, а живым человеком, поразила меня как молнией. Это что же получается, Давид на самом деле жил, что ли?! То-то Венька так обалдел, небось, тоже удивился, узнав, что Давид на самом деле существовал.

И тут до меня дошла следующая мысль. Если это действительно тот самый Давид и тот самый Иерусалим, стало быть, храм их знаменитый тоже, наверное, существует. Или еще нет? Вот тетеря, историю надо было учить нормально, тогда бы не плавала в именах и датах! Но как почти искусствовед упустить такой шанс я права не имела. Увидеть своими глазами легендарный храм – ради этого стоило потерпеть все то, через что мы за это время прошли.

Ну неужели Венька упустит такой потрясающий шанс? И я не увижу храм и не смогу нарисовать портрет настоящего царя Давида, не выдуманного средневековыми художниками и скульпторами, а реального живого человека? Нет, этого нельзя было допустить ни за что. Я энергично потянула Веньку за руку, и когда он обернул ко мне недовольное таким вмешательством лицо, со всей страстью зашептала: «Венечка, миленький! Очень тебя прошу, поедем туда, мне очень-очень надо, правда!». Ну не злыдень же он, чтобы отвечать отказом, когда просят вот так?

– Да в общем-то, я и сам о том же думал, – как-то растерянно и вместе с тем радостно отозвался Венька и тут же затараторил вслед уходящим незнакомцам – слиха, хаверим, рэга, рэга, ани рак роце лишоль этхэм шааля[6]…

Они удивленно обернулись, и Венька как-то уже даже не совсем по-финикийски, стал с ними что-то горячо и оживленно обсуждать. А за моей спиной кто-то вежливо кашлянул – и когда я обернулась, это, конечно, был Иттобаал.

– Друг мой и брат мой Бен-Ямин встретил друзей? – спросил он.

– Да вроде… – растерянно ответила я, – ну, во всяком случае, он тоже как бы немного еврей.

– Еврей? – переспросил Иттобаал, – не слышал, что в вашей Мос-кебе живут евреи. Даже не знаю, кто они такие?

Я уклончиво промолчала: и в самом деле, что тут скажешь?

– Я исполнил, что изрекли уста мои, Вестница, – церемонно продолжил Иттобаал, – и близится отшествие мое.

– Мы очень благодарны тебе, Иттобаал, – с улыбкой ответила я, – без тебя мы бы тут погибли. Я хотела бы оставить тебе на память дар, но у меня ничего нет…

– Есть, есть! – оживленно ответил он, – есть волшебная сила в твоих перстах, и если дать тебе папирус, тростинку и чернила, ты творишь чудеса. Изобрази для господина моего царя, что найдет рука твоя… и если найдет она силу и для меня, то я дам тебе больше папирусов. И тогда будет радость нам в Арваде, и прибавится сил у господина моего царя!

Как-то совсем некстати мне сейчас было заниматься художествами, да еще Венька что-то там с этими музейными странниками обсуждал, мне тоже послушать хотелось. Но долг платежом красен, так что отказывать Иттобаалу мне было бы совсем неприлично.

– Ну ладно, тащи свои папирусы, – вздохнула я, стараясь краешком уха услышать еще хоть кусочек занимательной беседы.

Похоже, наш лукавый спутник все предусмотрел заранее, потому что и папирус, и тростинка с заостренным концом, и глиняная бутылочка, заткнутая кусочком коры, появились у него в руках как по мановению волшебной палочки. И еще какой-то черный брусок.

– Иди за мной, Вестница, – поманил меня Иттобаал, кивая в сторону невысокого здания, откуда пахло жареным мясом и свежим хлебом. – В харчевне найдется для тебя теплое местечко и стол, чтобы расстелить папирус.

– А за Бен-Ямина не волнуйся, я предупрежу его, когда он насладится беседой с друзьями, – поспешил он успокоить меня, очевидно, перехватив тревожный взгляд, который я кинула в Венькину сторону.

Мы зашли в харчевню, Иттобаал обменялся с хозяином парой гортанных фраз, и меня тут же пригласили за невысокий столик, который хозяин для надежности еще раз протер сомнительного вида тряпицей.