Феркесин продолжал наступать на чувствительное место:

– И ты, майор наш заслуженный, можешь себе заводную игрушку приобресть. Трёхколёсную. На рыбалку ездить будем.– У тебя, начштаб, ноги, эта, слишком уж. Излишние. Торчать будут… Хотя и хорошо, может. Тормозить будешь ими. Как Соловей, – парировал беззлобно Соколенко.

Пришли на склад. Он уж давно был вскрыт.

Дьяк с утра побывал. Полюбовался на успехи личного состава по охране. Артиллерийского вооружения. А может, это и не наши вовсе успехи? Только вот чьи же? А расхлёбывать, всё одно, нам.

Зашли в пресловутое отделение с автоматами, пистолетами. Остался я снаружи. Про меня вроде как и забыли. Ан, нет. Феркесин вышел:

– Пойдём-ка, глянем, лейтенант. С твоей помощью может…

Вошёл я в этот зловещий складик. Смотрю, мама родная! Павлючина несчастный стоит на коленях около пистолетного шкафчика проклятого. Скособоченно, с головой скорбно склонённой. Что это с ним майоры сделать успели? Так может их всё ручонок дело-то? Э нет! Я-то просто не дамся…

– Вставай, вооруженец. Тебе тоже не с руки. Пускай вон наш ремонтник попробует, – командует начштаба, и Вовка, слава Богу, встаёт. Следов побоев не видать.

– Ты, эта… Китель сними. Легче будет. И засунь туда. Руку-то засунь, – заботливо руководит «экспериментом» Феркес.

Павлюк длиннее меня. Если дверца шкафчика изнутри не закрывается, то можно попытаться снизу. Оттянуть её. И руку внутрь просунуть. Пошарить там.

Молодой я был. Худой и гибкий. Присел на корточки. И проделал это. Вправо, влево провёл рукой и нащупал семь пустых гнёзд. Поднапрягся – крайнюю правую ручку оставшегося ПМ-а потрогал. Обалдело, как-то тупо, подумал: «И зачем я это, мудак, делаю? Следы могу оставить».

Касался я, правда, шпалера едва-едва. А начштаба-то на хера это делать сейчас взбрендило? Усугублять-то?

Ну, да ладно.

Очень уж мы далеко от Большой Земли. До нас трудно добираться. Но «те, кому надо» приедут – выяснят.

– Вот так вот у вас их и спёрли, – веско заключил начштаба Феркесин. Саркастически глядя, на Павлюченку поникшего. И на меня тоже ощерился.

Вырвалось неосознанно из нутра моего:

– А чего это – у нас?– Да не у тебя лейтенант, не у тебя, кажись. У нашего «Обвальщика», – очень грустно заключил зам по второму штату.

4. К нам едут…

Грустно мы покидали склад артвооружения. Третий охраняемый пост. Строго охраняемый. И всё же обворованный. Как теперь выражаются – «обнесённый». Обнесли наш «Обвальщик» на семь волын. На великолепную семёрку.

«А почему на семь? А не на восемь? Один справа ещё можно было прихватить. Волновались, торопились? Не похоже», – это я так размышлял.

Спускаемся с сопки. Задымил Сокол неизменной своей сигареткой-недомерком. Феркес тормознул. Мы около него сгрудились. Он Вовку за грудки:

– А этот раздолбай, как его? Худяков? На бульдозере дорогу ровнял. И по складу чего-то ездил. Мог не только булдыганы ровнять, а? Ваш с Дмитриевым приказ-то был.

Павлючина ровным голосом, да вообще-то и спокойненько ответствует:

– Хижняков. Механик-водитель. Он и не мой вовсе. Во взводе у лейтенанта, – кивнул на меня: не приминул перевести стрелочку ближайший начальничек.

И обращаю я внимание, что глаза у него, за толстоватыми линзами, холодно-спокойные. Всегда.

Не дожидаясь выпада начштаба, огрызаюсь:

– Хижняков со всем призывом дембельнулся. Раньше Дмитриева. Валуны растолкать – ваш же и приказ был. Его палкой на бульдозер загоняли. Хрен он пахать хотел. Дембель ведь.

Сокол пробурчал нейтрально:

– Механик-то был, эта самое, толковый.

Я ещё собрался было спросить у ретивого Феркеса, как себе мнит сговор-то меж начартом и механиком. Да Павлюк пальцем на КПП указал:

– Начальство прибыло. Комдив, видимо.

Во, змей. В очках, а углядел. Чёрную «Волгу».

Майоры рысью к штабу. Мы с Павлючиной в другую сторону.

Хотел я ещё кое-что нашему генеральному штабисту напомнить. Не успел. Ничего. Ещё не вечер.

А случай был приметный.

Этой зимой. Конец января. Мороз средней терпимости. На станцию сновать приходится. Туда-сюда. В одну из поездок тащил я ГТС [57] – ломаный. Силами моей ремонтной мастерской. Везти надо было на завод под Ленинградом. Тащили его тяжёлым тягачом. Я в кабине с водителем-механиком. Несколько солдатиков – в кузове под тентом. Переезжаем реку Печенгу. В этом месте шириной метров пятьдесят. Северная, порожистая, бурная. На мост – длинные спуск и подъём. Мост узкий весьма. Машины на нём не разъезжались. Перила – хиловатые. Тянем ГТС-ку. Прошли мост. Пошли на подъём. И оторвался буксир. Лопнул трос. ГТС пошёл назад. Выскочил из кабины, гляжу – он косо ползёт на мост. Медленно ускоряется. Быть ему в речке, точняк. Вдруг вижу: нелепый солдатик бежит к оторве-тягачу. Узнал я его сразу. Механик Хижняков.

Выпрыгнул без всякой команды. Я даже крикнуть ничего не успел. Да он бы и не услышал. Наш ГТТ гремит, Печенга под мостом ревёт, в этом месте ещё не замёрзла. Добежал Хижняк в последний момент. Уже на мосту. И ведь остановил, стервец! Скорость ему врубил. А уж, действительно, какой рас…й был.

Ладно бы навернулся тягач ломаный с моста. А вот ежели бы с Хижняком вместе? Бог миловал.

– Ну, какого ты полез туда? – пытал я доморощенного камикадзе. Он как-то ёжился, личико его – действительно личико, мелковат он был – смущалось. Хлопали белесые реснички. Отвечал, паразит такой, в обычной своей отличительной манере:

– А хер его знает, товарищ майор. Чего-то побежалось.

Этого «майора» он вешал всем. И старшине, и своим рядовым. В начале службы добавил такое и командиру дивизиона. Получил пять суток «губы» [58] . Но не сидел. Устроится туда было совсем не просто. Мест было мало, а претендентов много.

Доложил я Дьяку обо всём. В конце говорю:

– Надо бы Хижняка как-то отметить, товарищ подполковник.

Посмотрел он на меня как-то тоскливо, тихо молвил:– Я бы отметил… Тебя вместе с твоим Хужняком. Трос-то специально, наверное, гнилой намотали. Зелен ты ещё, лейтенант. Хорошо, хоть все вы с проклятыми тягачами не гробанулись. Ну да у Хужняка ещё есть время. До дембеля. С него станется.

А Феркесену я всё же на крыльце штаба ввернул про этот случай с тягачом. На что мне начальник штаба рассмеялся в лицо:

– Эка невидаль! ГТС-ка не на колёсах. На гусеницах. Не шибко и катилась-то. Я б тоже скорость врубить успел.

Хотел я спросить Феркеса:

– А опосля пошёл бы пистолеты воровать? А? Товарищ майор.Да не спросил. Действительно, был я тогда совсем зелёным. Но случай мне потом предоставился. Всё в жизни переменчиво. Всё. Диалектика…

А эта дурацкая присказка: «Хрен его знает, товарищ майор», пристала ко мне на всю жизнь. До лысины дожил. И неприятности она мне доставляла, и улыбку вызывала собеседников и собеседниц. Улыбку много чаще. И дальше передавал я её встречным. От рядового Советской Армии – Хижнякова.

Вечером заступал в караул. С обеда положено отдыхать. По уставу. Командир дивизии нашей, полковник Крапов, эту статью устава нарушил. Хозяйничал он сейчас в штабе и в части. Вызвал меня к себе. Кого хотел, того и тряс. В кабинете Дьяка засел. Его вместе с ушлым нашим Феркесом куда-то отправил. Зашёл, доложил, жду.

Поизучал меня визуально комдив. Его видел один раз, издали. Производил он впечатление не безнадёжное.

– Садись, лейтенант. Откуда будешь?

Огромнейшая наша страна. Сказать, что ты выходец, к примеру, с Таймыра – и нормально, и интересно. Но и только. Всегда, когда я произносил: «Из Ленинграда», чувствовал – город мой меня не оставит. Если я, конечно, не буду творить больших пакостей.

И приходилось сдерживаться.

Полковник мне:– Молодец! Это хорошо.

Хоть тут-то я не подкачал. Знал, где уродится как бы. А вот интересно: попади я в Таманскую, какое бы отношение поимел? Видимо, не случайно всё ж мимо кассы просквозил. Время не пришло тогда ещё для ленинградцев. Питерцев.