4. Часть архива увезена в Польшу [376].

Вывод, к которому пришёл С. А. Белокуров, не нов: то же самое говорил Н. П. Лихачёв в сообщении о царской библиотеке ХVI столетия.

На полярно-противоположной точке зрения стоял А. И. Соболевский, который, отвечая Белокурову, писал в статье «Ещё о библиотеке и архиве московских царей»:

«Господин Белокуров, служащий в Московском архиве Мининдел, сообщил в «Московских ведомостях», № 97 важные данные относительно царского архива ХVI в. Он открыл, что часть ящиков, описанных в описи царского архива ХVI в., после избрания на царство Михаила Фёдоровича в 1614 г. находилась в Посольском приказе, была описана и почти целиком дошла до наших дней.

Произведённое им сличение девяти ящиков по описи ХVI в. и по описи 1614 г. не оставляет сомнения, что эти ящики царского архива те самые, которые находились в начале ХVII в. В Московском приказе, так что мы можем не сомневаться, что царский архив ХVI в. не погиб в нашествие Девлет-Гирея (1571 г.) и что его драгоценные документы могут ещё найтись» [377].

Однако Белокуров не ограничивается сообщением данных. Он старается уверить, что никакого царского архива в XVI в. не было.

«Мнение Белокурова, что никакого царского архива не было,- недоумевает А, И. Соболевский,- по меньшей мере странно… Эти документы, вместе с некоторыми другими, в конце XVI или в самом начале XVII вв., были взяты из (подземного по Забелину и Соболевскому.- примечание автора.) царского архива в приказ для справок и в этот архив не были возвращены.

Остальные документы, к Посольскому приказу не имеющие отношения, конечно, остались по-прежнему в царском архиве. Это - «дефтери» [378] Батыя и других ханов и «духовные» старых великих князей, предшественников Ивана Калиты, перешедшие в царский архив вместе с другими многочисленными документами захваченного Калитою великокняжеского архива...

Нет сомнения, что Иван III перевёз в Москву Новгородский архив […], а Василий III - Псковский.

Архивы князей Суздальских, Тверских, Рязанских, князей Казанских и Астраханских также не были оставлены без внимания.

Всё это должно было поступить именно в царский архив.

На это указывает и то, что в царском архиве дела по внешним сношениям Москвы сохранились в отличном состоянии и полноте, но в них зачастую отсутствуют подлинные грамоты к царям иностранных государств - очевидно, потому, что они хранятся в царском архиве вместе с другими, очень важными, но для справок ненужными документами...» [379].

Белокуров упоминает о библиотеке и архиве Грозного, но лишь для того, чтобы назвать несбыточной мечту их найти. Так думало подавляющее большинство учёных 50 лет тому назад; так думают ещё многие, но... их ждёт приятное разочарование.

«Позволим себе,- скажем словами первого учёного адепта подземной библиотеки академика А. И. Соболевского,- надеяться, что голоса скептиков в этом деле не помешают произвести поиски в Кремле. Думается, что результаты этих поисков, как бы ничтожны они ни были, всё-таки будут более ценны, чем результаты производимых у нас ежегодно раскопок курганов и могильников, и не потребуют больших издержек, чем эти последние» [380].

ХV век в Москве, как и вообще в Восточной Европе,- это век великих перемен и переворотов как в жизни экономической, так и в социальной и культурной.

Быстрый рост Московской, национально определившейся, хотя и молодой ещё, державы, поставил на очередь между другими и ряд культурных проблем, в том числе и вопрос о книгопечатании,

В XVI в. публицистика обходилась рукописными копиями. Иначе обстояло дело с книгами религиозного содержания, которые переписывались тысячами, но при этом портились через ошибки и переделки безбожно, о чём свидетельствует сам Иван Фёдоров: «Мали обретошася потребни, прочи же вси растлени от переписующих».

Когда об этом осведомился Иван Грозный, он стал «помышлять, как бы изложити печатные книги, якоже в Греках и Венецыи и во Фригии и прочих языцех». Таким образом, московское правительство в лице царя пришло к убеждению, что книги необходимо печатать. [...]

Окончательно решено было основать типографию на государственный счёт около 1552 г. Долгожданный в Москве печатник явился, можно сказать, случайно. [...] В мае 1552 г. в Москву был прислан от датского короля Христиана III миссионер Ганс Миссенгейм или Бокбиндер (переплётчик книг).

Сам Христиан был благочестивый лютеранин и надеялся направить по путям реформации и московского государя. Об этом король выразительно пишет в своём письме к царю, которое сохранилось до наших дней.

У Ганса Миссенгейма была Библия и ещё две книги, где были изложены основы реформаторского обряда. Король предлагал рассмотреть эти книги совместно с митрополитом, епископами и всем духовенством. В случае, когда собор признает лютеранскую веру, то он, Миссенгейм, перепечатал бы указанные книги в количестве нескольких тысяч экземпляров на русском языке. […]

Что же царь? Принял предложение? Нет,- замечает С. М. Соловьёв,- невероятно, чтобы Иван поручил устройство типографии человеку, присланному явно с целью распространения протестантизма!

Это положение Соловьёва было ещё долгое время аргументом против гипотезы, что типографию в Москве устроил именно Миссенгейм. Однако такое утверждение фактами не подтверждается, наоборот, логика вещей говорит скорее за то, что царь Иван использовал благоприятный случай и оставил при себе типографа, какого давно уже искал.

В. Е. Румянцев, давший ценное исследование о первопечатных московских книгах [381], говорит, что Иван Фёдоров мог научиться типографскому искусству у итальянцев-фрязинов, так как на это есть указание в так называемом «Сказании о воображении книг печатного дела». Названный автор приводит интересный реестр названий деталей типографского станка, как назывались они в старой Москве: «штанба сиречь книг печатных дело», «тередорщик» - печатник, «батырщик» - красильщик, «пиян» - верхняя доска для тиснения набора, «тимпан» - верхняя доска для тиснения набора, «пунсон» и многие другие взяты из итальянского языка, а не из немецкого, где все предметы носят совсем другие названия,

Всё это доказывает непосредственную связь старого московского печатного двора с итальянскими мастерами.

«Должно быть, так оно и было,- замечает В. Е. Румянцев,- первые мастера, показавшие возможность печатания книг металлическими буквами, были не итальянские специалисты-типографы, а ремесленники и художники, каких много было в Москве в начале ХVI в.» [382].

Однако сделать специалистами московских печатников, организовать большую типографию, выливать буквы и т. п. довелось, кажется, всё же Бокбиндеру-Миссенгейму. [...]

Использовав указания Миссенгейма касательно техники, Иван Фёдоров мог отлично наладить дело и наряду с тем обезвредить протестантскую пропаганду. Шрифты для своей печати Иван Фёдоров сделал заново с помощью своих «клевретов» Петра Мстиславца [383] и Маруши Нефедьева [384]. В этом причина, почему буквы были сделаны по строго московскому образцу, без признаков какого-либо стороннего влияния.

С другой стороны, весь орнамент носит явные следы итальянского пошиба: «фрязский» вкус тогда был приемлем не только в России, но и во всей Европе, достаточно сказать уже о тех сборниках образцов орнамента, какие тогда были в широком употреблении по всей Европе.