Кристофер сразу же начал действовать, как только узнал о бедственном положении своих друзей. Он немедленно отправился в Уайтхолл, где его в тот же день принял Кромвель. Вечером молодой человек отправил в Сазерлей письмо из Грэсхэм-колледжа, где обитал в то время. Новости были неутешительные: он не смог убедить лорда-протектора изменить свое решение. Роберт и Майкл обвинялись в государственной измене, что и обуславливало конфискацию Сазерлея, который переходил в руки преданного сторонника парламента.

— В любом случае, мистер Рен, — сказал Кромвель в конце беседы, — никакой джентльмен не станет забирать назад свой подарок.

Но Кристофер не хотел оставлять друзей в беде. Он написал своей сестре, которая волею судьбы оказалась в Оксфорде. Сюзанна приглашала Паллистеров к себе на неопределенный срок. Впоследствии, когда Кэтрин поправится, они смогут жить в хорошем доме по соседству, который можно будет снять, после того как Анна поймет, что Сюзанна и Уильям являются ее преданными друзьями. Та теплота и сострадание, которые чувствовались в письме Сюзанны, вызвали слезы на глазах Анны. Она посоветовалась с врачом, и тот сказал ей, что Кэтрин не перенесет такого продолжительного путешествия. Анна сообщила об этом Сюзанне, выразив ей также сердечную благодарность за приглашение.

Письма от родственников в Стейнинге пришли позднее, на двенадцатый день пребывания Уокера в Сазерлее. Их привез слуга одного из кузенов, так что не было сомнения в том, что они посовещались между собой, прежде чем написать Анне. Один кузен готов был принять Анну и Джулию, второй Мэри, при том условии, что она будет помогать вести хозяйство, а третий писал, что знает одну нуждающуюся вдову, которая смогла бы ухаживать за Кэтрин. Анна бросила все три письма в камин, что, несомненно, было глупостью с ее стороны, ибо слуга, привезший письма, видел, как она это делает. После того как он уехал с пустыми руками, она поняла, что сожгла не только письма, но и все мосты, соединяющие ее с родственниками.

Теперь она хотела обратиться к Мейкпису с просьбой: не снимет ли он для нее дом в деревне. Анна надеялась, что, несмотря на свои условия, он не посмеет выгнать их на улицу. Но она полагала, что новому владельцу Сазерлея не по душе то, что они живут с ним под одной крышей. Ей хотелось обрадовать его этим предложением. В отличие от своей дочери, Анна не могла ненавидеть этого человека, на долю которого выпала такая удача. Им нужно было оплакивать лишь свою жалкую участь. Если бы битву при Уорчестере выиграли роялисты, тогда бы они конфисковали у сторонников парламента их собственность.

Миссис Паллистер и Мэри постоянно были в той части дома, где им велел находиться Уокер, в то время как Джулия нарушала наложенные на нее ограничения. Но Анна покидала западное крыло лишь когда ее вызывал Мейкпис, чтобы посоветоваться с ней по хозяйственным вопросам в присутствии нового управляющего. Даже теперь, желая переговорить с ним, она послала к нему Сару с запиской, в которой просила о встрече. В ответ она получила приглашение поужинать с Уокером и дала согласие, решив при этом ничего не говорить Джулии, ибо та могла бы прийти в ярость и закатить сцену. Однако Анна стремилась завоевать расположение этого человека. Отвергнуть его сейчас значило бы погубить все дело.

Она решила одеться получше, идя на встречу с Уокером, чтобы предстать перед ним во всей красе, и выбрала платье из атласа абрикосового цвета. Одевалась она сама, боясь посвятить в свою тайну даже Мэри. Примерив платье, Анна просидела остаток дня у постели Кэтрин.

Прежде случалось так, что проведя несколько часов с больной, Анна шла к себе и пораньше ложилась спать; так что в тот вечер ни Джулия, ни Мэри ничего не заподозрили, когда в восемь часов она пожелала всем спокойной ночи и удалилась, отказавшись от ужина.

Сара отдыхала до десяти часов. Одеваясь, Анна считала, что ей повезло, потому что не хотела, чтобы ее видела служанка, которая непременно догадалась бы о том, куда она идет. Абрикосовое платье имело глубокий вырез. Надев его, она при помощи броши с лунным камнем, которую не нашли круглоголовые во время последнего обыска, прикрепила к нему воротник из тонкой ткани. Он прикрывал излишне оголенную грудь. Зная, что Мейкписа шокируют определенные вещи, она не хотела потрясать его нравственные устои своим декольте.

После этого она нашла серьги, соответствующие цвету платья, и, взяв в руки зеркальце, критически осмотрела себя. Ее взгляд выражал крайнюю степень нервозности. Она даже моргнула несколько раз, как будто это могло помочь избавиться от застенчивости. Что за трусиха она такая! Но она все равно добьется от Мейкписа разрешения на переезд в деревенский дом, пусть даже ей придется ради этого стать перед ним на колени. Прежде всего им нужна крыша над головой, ради этого ей придется смирить свою гордыню. Выйдя из комнаты, она спустилась вниз по черной лестнице, чтобы, не дай бог, не встретиться с Джулией. Выполнив свою миссию, она вновь поднимется в апартаменты Кэтрин и извинится за то, что опоздала к ужину.

Мейкпис ждал ее в Королевской гостиной. Он оделся во все черное. Лишь широкий воротник камзола был белого цвета. Уокер мог бы носить одежду темно-коричневого или темно-зеленого цвета, как это делали многие пуритане, но он придерживался черного ради самодисциплины. Лорд-протектор мог позволить себе кружевные рукава и украшенные бахромой бриджи, но сам Уокер считал, что любое украшение станет первым шагом к его моральному падению. А впоследствии его безусловно ждет пропасть. Поджидая Анну, он не отказался бы от бокала вина, но частое злоупотребление алкоголем могло привести к пьянству и потворству своим слабостям. Уокер взглянул на часы. Без одной минуты восемь. Он не терпел, когда люди опаздывали, ибо это говорило об их разболтанности, и надеялся, что леди Паллистер придет вовремя.

Уокер прогуливался по залу, когда увидел ее, идущую по коридору от черной лестницы в соответствии с правилами, установленными им. Кроме того, Анна явилась ровно в установленный час. Выглядела она превосходно. Обладая от рождения отменным вкусом, он сразу же отметил, что на ней замечательное платье, но еще больше поразила его красота этой женщины — ее серые глаза, просвечивающиеся сквозь тонкую материю белые плечи и грудь превосходной формы.

Он поклонился:

— Добрый вечер, мадам.

— Добрый вечер, сэр, — она взяла его под руку, и он повел ее к столу. Войдя с ним в Большой зал, она с волнением увидела серебряную посуду. Их собственная давно была конфискована круглоголовыми. Она заметила также дорогие средневековые гобелены, которых раньше не было в Сазерлее. Мейкпис, оказывается, человек со вкусом.

Она села в кресло справа от Уокера, который восседал во главе стола, где раньше сидел Роберт. Она уже знала, что его повара хорошо готовят, и у нее появилось ощущение, что Мейкпис сам заказывал блюда.

Так оно и было на самом деле. Получив ее записку, владелец имения решил несколько развлечь Анну. К тому же он не любил есть один, так что ее просьба о встрече предоставляла ему возможность поужинать в обществе красивой дамы. До сих пор он еще так и не познакомился со своими соседями, так как дела по обустройству поместья отнимали все его время. Однако намеревался устроить прием для тех помещиков, которые арендовали земли Сазерлея, и дружески договориться с ними о том, чтобы они вернули ему поля.

— Где вы родились, мистер Уокер? — спросила она после того, как они поговорили о погоде, о саде и о пожаре в Чичестере, во время которого сгорели два дома.

Он сообщил ей о месте своего рождения, добавив, что их родовое поместье гораздо меньше Сазерлея. Он ездит туда раз в год.

— У вас нет детей, сэр?

— Все мои дети умерли в младенческом возрасте. Вам повезло, что у вас есть сын, пусть и непутевый.

— Это ваше мнение, но не мое, — твердо сказала она.

Он в задумчивости смотрел на нее некоторое время. Даже самые кроткие женщины превращаются в тигриц, если им приходится защищать своих детей. Уокер намеревался поднять вопрос о поведении ее дочери, которая отказалась подчиниться ему, но решил пока подождать с этим. Он получал огромное удовольствие от общения с Анной и не хотел портить себе вечер. Ему нравилось, с каким удовольствием она поедает ужин. Он терпеть не мог людей, оставляющих пищу в тарелках, а его вторая жена была именно таким человеком, так что однажды ему пришлось взять кнут и научить ее правилам хорошего тона. Она давилась, но в конце концов усвоила: еда не должна пропадать попусту.