— Я думаю, ты захочешь узнать побольше о том предмете, который изучает Кристофер, — сказала она.

— Какой замечательный подарок! — воскликнула Джулия, с интересом листая страницы книги. — Теперь при встрече с Кристофером я смогу на равных говорить об этом предмете.

Кэтрин дала ей один из своих вееров, которые она долгое время хранила в шкатулке, а также отлично сделанный из слоновой кости чернильный прибор.

— Я знаю, что тебе всегда нравился этот веер, детка, — сказала Кэтрин после того как Джулия поблагодарила и поцеловала ее.

— Он такой красивый, — Джулия провела по кончикам перьев краем ладони, взволнованная как великолепным подарком, так и тем, что бабушка помнит, что у нее день рождения. Она радовалась тому, что Кэтрин и не подозревает о существовании в доме человека, вмешивающегося в чужие дела, который может отобрать у нее подарок и уничтожить эту легкомысленную, с его точки зрения, вещь. Девушка подумала о том, чтобы спрятать веер вместе со столовым серебром, которое хранилось в подземелье. Но ей хотелось постоянно иметь при себе такую славную вещь. В конце концов девушка решила оставить веер в своей комнате, так как Мейкпис никогда не входил туда.

Видя Кэтрин в здравом уме, все надеялись, что старая леди не обратит внимания на отсутствие в нарядах окружающих ее женщин кружев и бахромы. Отделка сохранилась только на ее собственной одежде. По приказанию Мейкписа Анне, Джулии и Мэри запрещалось украшать свои платья. Не разрешалось иметь декольте, воротники должны быть самыми простыми, нижние юбки, сорочки и ночные рубашки лишались любых прикрас. Они могли носить лишь шелковые, шерстяные или хлопчатобумажные платья, так как Мейкпис придерживался мнения, что такие ткани, как тафта, возбуждают мужчин, а в нарядах из атласа женщины выглядят чересчур соблазнительными. Уокер лично изъял все подвязки Анны, среди которых были и подаренные ей Робертом, и уничтожил их. Мэри и Джулия принуждены были выбросить свои подвязки. Мэри подчинилась, но Джулия сохранила свои и продолжала носить их, как скрываемые от врага боевые знамена.

Вскоре Мейкпис начал вести светский образ жизни. Его первыми гостями оказались те самые соседи, у которых он забрал назад землю. Так как вместе с мужчинами приехали их жены, сыновья и дочери, то присутствие Джулии и Мэри стало необходимым. Сын одного из гостей, Лукас Ханнингтон, находился среди товарищей Адама Уоррендера, когда те окружили Джулию на холме, Он не принимал активного участия в издевательствах над ней, но, к ее досаде, подмигнул девушке, когда другие гости не смотрели в их сторону.

Джулия вскоре вошла во вкус и стала развлекаться как могла, ибо хотя Ханнингтоны и являлись пуританами, они придерживались весьма умеренных взглядов и были отзывчивыми, добрыми людьми. Анна чувствовала себя совершенно раскованно в их обществе, так как они напоминали ей тех порядочных людей, которых она знала в детстве.

У Ханнингтонов было десять детей, от семи до двадцати лет, и все они любили поговорить. В противовес им, Томпсоны вели себя весьма сдержанно. Двое их сыновей носили черные камзолы, а дочери — платья серого цвета. Девочки держались очень скромно и постоянно смотрели в пол, но мальчики, видно, были бедовые. Усевшись за столом подальше от родителей, они вели оживленный разговор о футболе и крикете.

После обеда старшие пошли в Королевскую гостиную. Лишь три девочки Томпсонов последовали за матерью. Что до остальных детей, то они накинули плащи, так как на улице было ветрено и прохладно, и покинули дом. Предполагалось, что они совершат прогулку. Не всем было известно о лабиринте, и Джулия великодушно позволила им потеряться там, пока наконец, получив огромное удовольствие от шумной компании, которой была лишена в течение долгого времени, вывела их из лабиринта. Потом ребята Томпсоны сделали из тряпок, найденных ими на конюшне, футбольный мяч. Лукас предпочел бы остаться наедине с Джулией, но она проявляла к нему такое равнодушие, что он присоединился к другим ребятам, игравшим в футбол.

Матч проходил очень шумно. Они старались держаться подальше от дома, но, увлекшись, не заметили, как оказались под самыми окнами первого этажа. Джулия, размахнувшись ногой так, что взлетели вверх ее юбки, ударила по мячу, но не удержалась и упала лицом в траву. Лукас, улыбнувшись при виде ее подвязок с алыми ленточками, бросился на помощь девушке.

— С вами все в порядке? — спросил он, поднимая ее с земли.

В своем волнении, забыв о том, что имеет на этого юношу зуб, она не оттолкнула его.

— Да! Я, кажется, забила гол!

И только тогда все они увидели, что из окна Королевской гостиной на них смотрят разъяренные взрослые.

Сына Ханнингтонов больше уже не приглашали в Сазерлей, обвинив его в том, что он дурно влияет на Джулию. По той же причине не приглашались и мальчики Томпсонов. Не то чтобы Мейкпису не нравился футбол. Он сам играл в него, когда был помоложе, да и Кромвель в прошлом увлекался этим видом спорта. Но когда пуританин увидел, как по полю гоняют мяч его падчерица и эти буйные девчонки Ханнингтонов, он был потрясен до глубины души. К счастью для нее, он стоял слишком далеко от окна и не заметил подвязок. Так как в игре участвовали все молодые люди, он не стал наказывать ее, но строго предупредил, чтобы она впредь не смела участвовать в подобных игрищах.

Уокер не порвал с соседями лишь потому, что нуждался в их дружбе, и сказал глуповатой жене мистера Томпсона, что всегда будет рад видеть ее и супруга в своем доме. В результате Анне, Джулии и Мэри пришлось провести немало времени в обществе малоумных дочерей Томпсонов.

Сазерлей еще никогда не видел такого аскетического Рождества, как в том году. Мейкпис заказал специальный обед, который, однако, состоял лишь из бульона с черным хлебом. Казалось, этот человек хотел дать дамам Сазерлея возможность искупить свою вину за то, что они прежде занимались чревоугодием в этот день.

Так случилось, что Кэтрин плохо себя чувствовала на Рождество, иначе она обязательно обратила бы внимание на отсутствие елки и других украшений, а также заподозрила бы что-то нечистое, когда ей принесли бульон с черным хлебом.

К весне 1658 года Мейкпис упрочил свои позиции в Сазерлее и достиг больших успехов. Его избрали мировым судьей, постоянно приглашали на обеды и ужины, все соседи рады были видеть его у себя. И лишь Уоррендер Холл являлся в этом смысле исключением. Мейкпис навестил молодого человека, живущего там, и был радушно принят в особняке, но не получил от хозяина Холла приглашения поохотиться вместе с ним. Адам побывал с ответным визитом в Сазерлее, когда дамы находились в Чичестере, и отбыл еще до их возвращения. С тех пор Уокер и Уоррендер встречались лишь случайно в гостях у своих друзей или на охоте. Адам обычно спрашивал о том, как поживают Анна и Джулия, проявляя интерес к Сазерлею, и давал советы относительно ухода за скотом и сбора урожая. Если бы молодой человек не владел богатым поместьем, то Мейкпису могло бы показаться, что Адам имеет виды на Сазерлей. Пуританина все еще удручало то обстоятельство, что хозяин Холла так и не пригласил его поохотиться, и он не раз задумывался, как бы ему устранить это недоразумение.

Мейкпис подарил Анне несколько платьев, сшитых по пуританской моде из темного шелка. Ей сначала показалось, что они велики ей, но вскоре она поняла: муж хочет, чтобы платья не облегали грудь, скрывали бы ее от мужских взоров. Все видели, что он по уши влюблен в нее и что его сжигает ревность. Он постоянно следил за ней, где бы она ни находилась. Любой мужчина, вступивший с ней в разговор, становился объектом его подозрений. Обычно Мейкпис подходил к такому господину, бесцеремонно похлопывал его по плечу и рекомендовал оставить его жену в покое. Если где-нибудь в гостях Уокер сидел за столом не рядом с ней, а на некотором расстоянии, он все равно не спускал с нее глаз.

Вскоре Анна стала замечать, что он ревнует ее даже к членам ее собственной семьи, которым, по его мнению, она уделяет слишком много внимания. Он не пускал ее к Кэтрин, а если заставал Анну в обществе Джулии, то немедленно отсылал падчерицу с каким-нибудь поручением. Не любил он также, когда жена проводила время с Мэри.