— Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня и моей тети.

Джулия улыбнулась ей:

— Вы обе помогли мне спасти Кэти. Она умерла бы в этом доме. А если бы такого и не случилось, ее все равно ожидало бы страшное будущее. Скажи, ты знаешь, как долго она жила там одна?

— Мне кажется, прошло две недели с тех пор, как оттуда забрали последнего мертвого. Если бы не та еда, которую приносил ей сторож, и не наши разговоры с ней через стенку, бедной крошки, наверное, уже не было бы в живых.

Джулия вдруг вспомнила мертвого грабителя в своем доме. Наверное, она всего лишь слегка коснулась его и поэтому не могла заразиться. Но все равно ей нельзя проводить слишком много времени с Кэти.

— Значит, если на следующей неделе у Кэти не появятся признаки чумы, то с ней будет все в порядке. Как только ее карантин кончится, я отправлю девочку в другое место.

Кэти потянула Джулию за рукав платья:

— Я хочу есть.

Джулия открыла коробку с едой. Она кормила ее небольшими порциями, так как ребенок поначалу с жадностью набрасывался на пищу. Наблюдая за Кэти, Джулия не заметила, как они приехали к домику пастуха. Девочка первой увидела это жилище и показала на него пальцем:

— Там маленький дом!

Он походил на кукольный домик, затерявшийся среди просторов лугов и полей. Все тропинки к нему давно заросли Кучер подошел к домику и проверил, не заперта ли дверь. Но она сразу же открылась, как только он дернул ее. Он заглянул внутрь и с презрением окинул взглядом эту хибару. Он, как старший кучер, не провел бы в этой лачуге и час.

— Вы действительно хотите жить здесь, госпожа?

Джулия кивнула и, взяв Кэти за руку, вошла в домик. В лачуге была одна комната с оштукатуренными стенами. В одном углу находился очаг, в другом — кровать. У стены стоял стол, на котором лежали две табуретки. Остальная мебель представляла собой полки и вешалки. Комнату нельзя было назвать грязной, но пол устилали сухие листья, занесенные сюда ветром, а потолок покрывала паутина.

— Нам это подойдет. Пусть Молли принесет метлу, ведро и щетку.

Кучер выкатил глаза, выражая свое недоумение, но, так как он уже направлялся к карете, Джулия не имела возможности видеть, с каким неодобрением этот человек относится к ее решению.

Вернувшегося в Париж Майкла жена встречала у дверей дома. Она только что пришла с кладбища, которое посещала ежедневно. Лицо Софи скрывала вуаль, но весь ее вид говорил о том, что она недовольна его поведением.

— Сэр Уоррендер здесь? — спросил он. Перед отъездом из Англии он слышал о том, что парламент распущен на неопределенное время, и ему пришло в голову, что Адам мог отправиться во Францию на поиски Джулии.

— Нет. А почему он должен быть здесь? — она стала снимать вуаль.

Майкл объяснил. Она слушала его без всякого интереса. Затем он спросил о сыне:

— В доме тишина. Значит, Жан-Роберт на улице?

— Да. Он гуляет в парке с Фейт.

— Ему нравятся такие прогулки, — заметил он, надеясь, что на этом их разговор будет окончен. Но она не собиралась прощать ему его отсутствие. Софи следовала за ним из комнаты в комнату, наблюдая за тем, как он просматривает свою почту, кладет дорожные пистолеты в обшитый бархатом футляр и садится перекусить за столиком, накрытым для него слугой. Все это время она отчитывала его, сделав перерыв лишь тогда, когда в комнате находился слуга. Вдруг она прервала поток обвинительных речей и спросила:

— Что это ты пьешь?

Она ходила взад-вперед по комнате, а теперь остановилась и уставилась на бутылку, стоящую на столе: — Это бургундское? Его пьют только в торжественных случаях.

— Но разве мое возвращение домой не торжественный случай? — спросил он, повышая голос.

Жена проигнорировала его вопрос.

— Что за варварство пить вино, принесенное прямо из подвала. Нужно все обставить должным образом. Папа всегда соблюдал соответствующий этикет.

— Выпьешь со мной?

— Я не пью так рано. Может быть, выпью попозже.

Но он не собирался оставлять бутылку на столе, так как боялся, что она может отравить вино. Она не могла добавлять яд в пищу, так как никогда не ходила на кухню. Он больше не будет пить вино, которое разливает жена. В глубине души Майкл очень переживал все это, чувствуя, что Софи не совсем нормальный человек. Тем более он должен наблюдать за ней, ибо ее состояние может ухудшиться со временем. Теперь его радовали только сын и та женщина, которую он оставил в Сазерлее.

Фейт и Жан-Роберт за обедом обсуждали свою прогулку. Они видели в парке множество разных бабочек.

— Мы пытаемся обнаружить как можно больше разных видов, — объяснила Фейт.

Софи одобрительно кивнула:

— Это очень милые крылатые создания.

Жан-Роберт прожевал пищу, прежде чем произнес следующую фразу:

— Они откладывают яйца.

Софи подняла вверх руку:

— Нельзя говорить о таких вещах за столом, Жан-Роберт.

У мальчика испортилось настроение. Он хорошо знал этот холодный тон. Мать часто упрекала его. Многое вызывало у нее раздражение. Он никогда не знал, чего от нее ожидать: то она ласково обнимала его и шептала всякие нежности, то смотрела ледяным взглядом, который действовал на него хуже пощечины. То же случалось и вечером, когда ему нужно было ложиться спать. Он любил, когда она приходила в его комнату пожелать спокойной ночи и поцеловать в лоб. Но если мать чувствовала себя усталой или была чем-то раздражена, пусть даже это не имело к нему никакого отношения, она не подходила к сыну, наказывая его вместе со всеми другими.

Отец позвал его.

— Да, папа?

— Пришла пора отвезти тебя в шелкопрядильную мастерскую. Там ты увидишь шелковичного червя.

— О да!

— На следующей неделе мне надо по делам съездить в Лион. Мы сможем заехать в одну из мастерских и провести там целый день, если хочешь, — сказал он и улыбнулся Фейт: — Может быть, и вы захотите поехать с нами? Я буду сопровождать мадам Лебланк. Ее муж — мой старый друг. Он владеет мельницей в Лионе. Мадам прибыла в Париж по своим семейным делам и любезно пригласила нас в свой очаровательный дом.

Она весело отвечала ему:

— Я с большим удовольствием приму ваше приглашение.

Жан-Роберт вновь повеселел, видя, что мать кивком головы разрешает ему поехать с отцом. Он и не подумал о том, что она не едет вместе с ними. Будучи в трауре, Софи редко покидала дом, да и раньше предпочитала проводить свободное время в обществе любимого папочки.

— Это будет здорово!

— Это не развлекательная поездка, — сказала строго мать. — Ты должен привыкать к тому, что когда-нибудь станешь во главе фирмы своего деда.

Сын не посмел напомнить ей, что будет также хозяином Сазерлея. Ему не разрешалось говорить об этом. Но мальчик много раз слышал о Сазерлее от отца и, будь его воля, скорее бы поехал туда, чем в Лион, хотя ему и хотелось посмотреть на шелковичных червей.

Фейт не жалела о том, что проведет несколько дней, не видя жены Майкла. Софи была замкнутой женщиной, вежливой, но холодной. По этой причине Фейт, как никогда, скучала по Джулии. Но ей нравился Париж. Она не хотела уезжать отсюда до осени, когда Кристоферу нужно будет возвращаться в Англию. Родители писали ей о чуме. Мать не хотела, чтобы она возвращалась домой, опасаясь ужасной болезни, которую лондонцы распространили по всей стране. Один случай чумы был зарегистрирован даже в Блечингтоне.

Софи никуда не ходила с ними, но Майкл познакомил ее и Джулию со многими очаровательными французами и француженками.

Однако Фейт пеклась о своем добром имени не только ради себя, но и ради Кристофера, поэтому общалась преимущественно с замужними дамами. Ее муж, несомненно, станет великим человеком. Было ясно, что он нашел свое призвание в архитектуре. Здания, которые он строил в Англии, отличались необыкновенной красотой. Кто знает, какие чудные сооружения он воздвигнет после посещения Парижа? Фейт хотелось верить, что ее любовь вдохновляет Кристофера в работе.