- Не надо никого искать, - сказала глухо. - Он умер.

       - То есть? - растерялся Мэл. - А как же...? Значит, это ты его?... Тьфу, что несу! - стукнул себя по лбу. - В смысле, взял и умер? Сам по себе?

       - Сам по себе. Проехали.

       Мэл пересел на кровать, по-прежнему не отпуская мою ладонь, и гладил её.

       - Я рад, - признался, но не стал развивать тему и объяснять причину внезапного оптимизма.

       Мы сидели и молчали. Расспросы парня разворошили неприятные воспоминания, пробудив угрызения совести, и мое настроение упало вниз.

       - А каким был твой первый раз?

       - Обычным. Так себе. Плохо помню, - пожал плечами Мэл.

       Еще бы. У него этих разов - первых и вторых и последующих - бесконечная лента Мебиуса.

       - Будешь завтракать?

       - Буду, но кашу можешь сразу выбросить в помойку.

       - Привереда, - обиделась я за неприготовленную кашу. Хотя крупа закончилась, но все равно было делом принципа оскорбиться за свой вполне питательный рацион.

       Завтрак состоялся в пищеблоке. Мэл крутился поблизости, изучив все уголки общежитского закутка, и лицо парня излучало скепсис. Извините, нам не до стерильности, - насупилась я, водружая сырный ломтик на бутерброд.

       - Жаль, нет зубной щетки и станка, - подосадовал Мэл, изучая ветхую оконную раму, и отковырнул кусок отслаивающейся краски.

       - Купи и носи с собой.

       - Я бы носил, но ты ведь подумаешь: "Ага, если у него при себе щетка, значит, ему не впервой ночевать вне дома".

       Точно! Я и не догадалась взглянуть на ситуацию в ракурсе, расписанном Мэлом. Невинная зубная щетка и заодно станок тут же были отнесены в разряд неопровержимых улик. Если замечу, что парень носит их с собой, значит, есть основание для подозрений и ревнивых обвинений.

       - Тогда купи и оставь у меня, - предложила ему.

       - Зачем, если ты и так ко мне переедешь? - пожал плечами Мэл, чем вызвал мое смущение. Как он догадался, что его предложение заочно принято?

       Пока закипал чайник, Мэл успел сходить в душ, воспользовавшись моим полотенцем и содержимым пары флаконов из числа расставленных на тумбочке, и теперь от него пахло смесью шоколада и лимона. Парень вел себя прилично и не вышел из общественного места голым или с полотенцем, намотанным на бедрах. Покуда он плескался в душевой, я успела изучить себя в зеркало и порадовалась уплаченным не зря денежкам за косметический чудо-гель: темные следы на шее исчезли за ночь.

       Пить чай со сгущенным молоком пришлось из одного стакана с подстаканником-грифоном. Как ни странно, Мэл покривился не из-за того, что совместное питие некультурно и невоспитанно, а потому что привык употреблять по утрам приличную порцию крепкого молотого кофе со сливками и тремя кусочками сахара, который выдавал специальный автомат на его кухне - лишь засыпай ингредиенты и подставляй кружку.

       - Откуда у тебя это? - я коснулась небольшого шрама над бровью.

       - Брат оставил на память.

       Ничего себе, любящий родственничек. Получается, кроме сестры Басты у моего парня есть брат.

       - Ого! Не поделили машинку?

       - Нет, он уже вышел из детского возраста, когда я играл в игрушки. Мне тогда было четыре. Теперь уж не помню точно: то ли я разозлил Глеба чем-то, то ли случайно рассказал отцу, не сообразив, что наябедничал, но брат пришел в мою комнату и дал хорошего пенделя, а за то, что сопротивлялся, добавил паровозиком от железной дороги. Кровищи было немерено. Мать перепугалась, да и брат струхнул. Это позже я понял, что мог потерять зрение, а тогда воспринимал больницы и врачей как новую игру.

       - А почему не убрали шрам? При наличии денег удалить его проще простого.

       - Отец не разрешил. Специально оставил как напоминание Глебу, что тот поднял руку на единокровного родственника.

       Да уж. Папаша у моего парня - жесткий воспитатель.

       - Но сейчас-то вы с братом живете мирно?

       - Нет, - ответил Мэл. - Он умер.

       - Как так? - рука с бутербродом замерла у рта. - То есть... прости. Я не знала.

       - Не извиняйся. Это случилось давно. Восемь лет назад.

       - Ужасно терять близкого человека, - сжала я руку Мэла. - Твой отец, должно быть, чуть с ума не сошел от горя.

       - Не сошёл, как видишь. Пережил. Он сильный.

       - А ты?

       - А что я? Знаешь, что меня больше всего поразило тогда? Мой брат - сильный, способный, у него потенциалы зашкаливали - и абсолютный, и относительный, и без фамильёзов* никогда не выходил из дома... Фамильёзы - семейные реликвии или артефакты, - пояснил Мэл, заметив мое удивление. - Не знала?... В общем, носил амулеты, обереги, мощный дефенсор*, а погиб обычно, и никакие волны не спасли. Возвращался домой и поскользнулся на обледенелой лестнице. С размаху ударился затылком - и мгновенная смерть.

       Я молчала.

       - Знаешь, почему растаивают снег? - спросил Мэл.

       - Слышала, лет семь назад власти напали скопом на город и лишили его зимы, - пошутила плоско.

       - Это отец пробил законопроект об обязательном растаивании снега в столице, хотя ему не удалось протолкнуть в полном объеме таблицу штрафов для уклоняющихся. Поэтому на окраинах, где живет народ попроще, на улицах лежат сугробы, как всякой нормальной зимой, зато в центре - затянувшаяся поздняя осень.

       Или ранняя весна.

       Смерть брата Мэла - скоропостижная и абсурдная - заставила задуматься над тем, клубок какой длины отмотала нам судьба. Все мы ходим под солнцем, и в любой момент нелепая случайность может оборвать жизнь. Кого винить в нечаянной гибели своего ребенка? Оттепель и последующее похолодание, превратившее лестницу в каток, или нерадивого дворника, вовремя не отдолбившего лед со ступенек? Или во всем виновата зима?

       Страшно, когда родители хоронят своё дитя.

       - А твоя мама? Как она пережила этот удар?

       - Поддержала отца. Глеб был неродным ей, - сказал Мэл и снова пояснил: - Отец женился дважды. Когда его первая жена умерла, он выбрал мою мать.

       Вот как. У Мелёшинского родословного древа запутанные хитросплетения, и за каждым листочком кроются чьи-то трагедии или счастье.