Регина возмутилась:
— Не оскорбляй. Я ведь не какая-нибудь уголовница, чтобы бежать с места заключения, я человек интеллигентной профессии и действую только по закону.
— Как это понять?
— Отпустили.
— Списали? Но ты же никогда не жаловалась на болезни?
— А я никогда и не болела.
— Почему же списали?
— Не списали, а заменили срок условным наказанием. Теперь уж буду жить честно. Хватит дурака валять, — торжественно объявила Регина. — Больше ни-ни… Тут в Дымске ансамбль организуется. Обещали солисткой взять… Вот я и занимаюсь с магнитофоном… экстра-пленка… полная запись концерта норвежских цыган. Ты только послушай, сколько надрыва. Умереть можно! Ну а ты-то как здесь без меня? — услышал Кореньев. — Я тут пошарила в шкафу — чисто… пропил, наверное, все мое барахлишко.
И вдруг, усевшись к столу, отодвинула магнитофон:
— Слушай, Гена, внимательно. Я тебе говорю вполне серьезно. Пора одуматься. Не захочешь меня понять — уеду. Так жить нельзя.
— А я «так» и не живу…
— Я имею в виду прежнюю жизнь…
— Я тоже.
Кореньев рассказал Регине обо всем, что с ним произошло в ее отсутствие, и дал прочесть две газетные заметки: одну, где речь шла о речном происшествии, и вторую — объявление «Инюрколлегии».
— Да с тобой в Москве и говорить никто не пожелает, — сокрушалась Регина, слушая Кореньева. Но когда он сообщил, что зачислен на работу и за его дела взялся Гарри Курлыкин, Регина словно взбесилась:
— Да ведь это жулик из жуликов, твой Гарри! Он же оберет тебя, да еще под статью какую-нибудь подведет. По нем весь уголовный кодекс плачет. Нашел кому доверять!
Несколько меняло картину то обстоятельство, что, как сообщил Кореньев, Гарри уже вложил в его дело немало денег.
— Ладно! Черт с ним! — сказала Регина и наполнила рюмки. — Так и быть — выпью чуть-чуть. Такое событие никак нельзя без обмывки оставить.
Что касается Гарри, то решили подождать его возвращения из Москвы и уже тогда обсудить, что делать дальше.
Вся беда заключалась в том, что номер «Дымской жизни», где сообщалось о происшествии на реке Тара-барке, прочел не только сам Василий Георгиевич Лупцов, но и его жена Агния Прохоровна.
А написано в газете было дословно следующее:
Недавно «Дымская жизнь» сообщила читателям о сильно драматическом эпизоде, разыгравшемся в реке Тарабарке в тот вечер, когда непредсказанный шквальный ветер обрушил свою чудовищную силу на наш город, его окрестности и в том числе обычно спокойную Тарабарку.
На свою беду некий гражданин, неоднократно замеченный в злоупотреблении алкоголем, по фамилии Кореньев Г. Р., решил выкупаться в Тарабарке, хотя повсюду стояли заблаговременно выставленные запретительные знаки.
Попав в штормовую ванну, гр. Кореньев начал тонуть, и так как на берегу никого из «Общества спасания на водах» не было, то он, то есть Кореньев, должен был неминуемо погибнуть.
К великому его счастью, в это время совершенно случайно на берегу оказался некий гражданин Курлыкин Гарри Антипович, работающий на базе «Дымхладпрома». Он и услышал крики тонущего Кореньева, а услышав их, руководствуясь исключительно гуманными соображениями, бросился в воду и, ежесекундно рискуя погибнуть в бурных волнах Тарабарки, вытащил на берег Кореньева Г. Р., который, за отсутствием каких-либо травм, был доставлен в вытрезвитель.
На очной ставке, умело и тактично проведенной лично самим начальником дымского отделения милиции товарищем Назаровым Д. А., спасенный Кореньев Г. Р. подтвердил целиком факты, сообщенные гр. Курлыкиным, каковому тов. Назаров Д. А. объявил устную благодарность и крепко пожал руку.
На снимке нашего фотокора И. Разумовского — Назаров Д. А. (в центре) пожимает Курлыкину Г. А. руку.
Прочитав газету, все пенсионеры, а также их неработающие родственники собрались в кухне на летучку. Не было только Агнии Прохоровны, она сразу же, узнав из газеты фамилию спасителя, упала в обморок и слегла, чтобы сберечь силы для предстоящего разговора с мужем.
«Все ясно, — решила Агния Прохоровна. — Никого он не спасал, а попал в какую-то амурную переделку».
Решение соседей было несколько более конкретным.
— Наш-то Георгиевич, как вам нравится? — возмущались долгожители Ганифольские. — Молодой еще совсем человек, ему и сорока нет, а уже свою жену обманывает! Вот она — современная молодежь! Мало им бороды да длинноволосых причесок, так они еще за героев себя выдают, спасителями притворяются!
Теперь уже Агния Прохоровна не стала бы попрекать мужа, что он «не того спас». Да уж ладно, пусть пьяница, пусть бродяга, но все-таки как-никак, а факт отважного поступка налицо. Теперь же, выходит, все чистый обман, спасал-то этого пьяницу, оказывается, совсем другой человек…
Агния Прохоровна в сотый раз развернула газету и посмотрела на фотографию спасителя. Она даже сплюнула.
— Пузырь какой-то! Гном с бакенбардами!
Она представила себе на секунду на месте Курлыкина портрет Василия Георгиевича, его задумчивый, ласковый и серьезный взгляд, серо-голубые глаза и, как свидетельство врожденной элегантности, маленькие усики, представила — и… крупные капли слез скатились на четвертую страницу «Дымской жизни».
— Ну зачем, зачем он меня обманул? Зачем скрыл истину? — повторяла без конца супруга Лупцова и снова и снова впадала в обморочное состояние.
Тяжелая встреча ожидала Василия Георгиевича у себя дома. Обидные, неприятные слова предстояло ему выслушать и от жены, и от соседей. И во всем первопричиной была его скромность, стремление избежать неизбежного в таком случае угарного дыма от пламени славы.
Будь эта повесть не сатирической, а скажем, модным в современной литературе безразмерным потоком мысли или не закованным в сюжетном обруче психологическим эссе, можно было бы еще много чего написать об ожидающих Лупцова домашних неприятностях.
Но у сатирической повести свои законы, и риторические филиппики, даже основанные на самых проверенных веками научно-познавательных данных, ей просто противопоказаны. К тому же, заботясь об усилении положительных эмоций наших читателей, мы не хотим излишне драматизировать события.
…Хотя предстоящие неприятные объяснения ставили Василия Георгиевича в затруднительное положение, дело все-таки обстояло не так уж мрачно. Отныне он просто был обязан поведать о своем благородстве. Это уж не только и не столько его личное дело, а общественное. Ведь обманута милиция, обманута нагло, цинично, каким-то недостойным аморальным гражданином, по фамилии Курлыкин. И это уже неоспоримый, ярко выраженный факт. Не будь этого факта, Лупцов ни к кому бы не обратился с вопросом: «Что делать, как быть?»
Вопрос сформулировался сразу, как только он прочел газету. И с вопросом этим он обратился, как всегда со всеми наиболее серьезными вопросами, к Елизавете Антоновне Балановской.
Несмотря на разгар рабочего дня и не совсем подходящую для проявления нежных чувств обстановку нотариальной конторы, Елизавета Антоновна, выслушав сбивчивый, засоренный междометиями рассказ Лупцова, расцеловала его в обе щеки и, растроганная благородным поведением и сверхскромностью своего сослуживца, произнесла очень впечатляющую, полную глубокого содержания речь. Она сказала:
— Дорогой Василий Георгиевич, ваш поступок украшает не только вас лично, но и нас всех, кто вместе с вами служит делу оформления необходимой населению документации. Вы поступили ошибочно, скрыв свой мужественный поступок от широких слоев населения города Дымска. Этим самым вы косвенно помогли отъявленному проходимцу и мошеннику Курлыкину ввести в заблуждение работников милиции и редакцию нашей уважаемой ежедневной газеты. Вот почему вы обязаны немедленно выписать самому себе и дать мне на подпись увольнительную записку в город и сразу же пойти в отделение милиции и рассказать все как было. Об остальном похлопочет наше начальство совместно с местным комитетом.