— Бабуля, да не твоя! — сердито отрезала Ирина Федоровна, сгоряча переходя на «ты». — Мне, голубчик, учиться поздно. Я и без разбору вижу людей насквозь.

— Тем лучше для вас и для вашей дочери, — с угрожающим спокойствием сказал Будринцев и, взглянув на часы, заторопился: — Это все, мадам, что вы могли мне сообщить?

— Нет, главная новость осталась при мне, — рассмеялась Ирина Федоровна.

— Гм… При вас? Подождите, подождите, — словно осенило Будринцева, — уж не согласилась ли ваша дочечка выйти замуж за этого дипломированного простачка Чудновского?

И тут Ирина Федоровна, женщина лучезарной честности, ни разу в своей жизни не солгавшая, вдруг, сама толком не понимая, что это с нею происходит, решилась сказать заведомую неправду. Немало тому содействовала и перемена, замеченная ею в лице Будринцева. Выпученные глаза его стали совсем зелеными, а несоразмерно большой нос и похожий на мятую подушку квадратный подбородок покрылись сизыми пятнами.

— Почему же вы молчите? — сиплым голосом спросил Будринцев. — Я же не мальчик, я же и сам догадался… Вы Чудновского имели в виду?

— Угу, — подтвердила Ирина Федоровна. — Так оно и есть. В будущем месяце Надя с Алексеем идут в загс.

Будринцев беззвучно зашлепал губами, но быстро справился с первым приступом ревности.

— А вы ей не верьте, — сказал он, — с девушками всякое бывает. Обещают пойти в загс с одним, а выходят замуж за другого.

Сказав это, Будринцев сложил по-индийски ладони, но, в волнении перепутав все обряды, поклонился в пояс боярским поклоном и трижды пристукнул каблуком на испанский манер.

«Зря я сунулась в их дело, — корила себя Ирина Федоровна, удивленная и несколько напуганная словами Будринцева. — Ведь кто знает, может быть, он ей лучше подходит, чем Алексей?»

Ирина Федоровна еще долго раздумывала, стоя на лестничной площадке, и только тогда вернулась в квартиру, когда услышала оживленные голоса дочери и провожавшего ее Алексея.

Не знаю, согласитесь вы или нет, но тема ревности — такая же вечная, не тускнеющая и актуальная, как, скажем, любовь и долг, красота и благородство, борьба с чаевыми и загрязнением водоемов.

Однако на сей раз речь идет о ревнивцах, чьи действия продиктованы не любовью, а завистью.

Собственно говоря, настоящей любви у Будринцева никогда и ни к кому не было. Он не любил ни родных, ни близких. Из множества знакомых девушек Надя была единственная, которую не возмущал его характер и не удивляли его наклонности. К тому же она не лезла в душу и не возражала ему, когда он, давая волю своей отвратительной натуре, высмеивал людей за доброту, дружбу и бескорыстие.

Очевидно, по этой причине Будринцев пришел к выводу, что лучше, чем Надя, ему не найти. Тут, безусловно, были приняты во внимание кулинарные и прочие хозяйственные таланты Ирины Федоровны.

Будринцев почти не сомневался в успехе твердо запланированной женитьбы, как вдруг объявился конкурент.

Однако знакомство с Алексеем Чудновским, а главное разговор, который они вели, возвращаясь с именин, успокоил Будринцева.

Он был уверен, что такие простачки, как Чудновский, не могут всерьез котироваться у современных девушек, к которым причисляла себя Надя Бурылина. Но все же порой, в порядке профилактики, закатывал сцены ревности и настойчиво требовал от Нади прекратить знакомство с Чудновским.

— В конце концов, — говорил Будринцев, — это даже не смешно. Он смотрит на тебя влюбленными глазами и, очевидно, на что-то надеется…

— Пусть надеется… Тебе что? Жалко?

— Речь идет не о жалости, — неизменно пояснял Будринцев, — я просто не люблю массовые игры. Чего ты тянешь? Пойдем в загс и оформимся.

— Мне еще кое-какие детали обдумать надо! — повторяла Надя свою обычную песню.

Будринцев недовольно морщился, ворчал:

— Ох уж эти твои детали!

Наде особенно льстило, что Будринцев знаком со многими знаменитостями в городе.

Но чужая слава — не его собственная, сам-то он, Будринцев, кто? Безвестный работяга! Рядовой чертежник! Циркульная душа! Песни, правда, сочиняет, на гитаре тренькает, да только опять-таки, кроме его дружков, кто про его таланты слышал? Никто. Вот если бы он сам стал знаменитостью!

Что касается Алексея, то он был еще дальше от Надиного идеала.

— И тот, и другой мне не подходят, — признавалась подругам Надя, — мне, девочки, такого мужа надо, чтобы его славы и на меня хватило!

Стремление во что бы то ни стало привлекать к себе внимание впервые проявилось у Нади, когда ей было пять лет.

Обиженная тем, что в праздничной суете взрослые о ней забыли, Надя ускользнула из дому и спряталась в лесу. Она часто слышала рассказы о заблудившихся детях, и ей хотелось, чтобы ее разыскивали и тоже все о ней беспокоились и говорили.

Отыскали Надю только к концу вторых суток, причем больше всего запомнилась ей не страшная ночь в лесу, а появившиеся с фонарями люди — пожарные, милиционеры и еще какие-то совсем посторонние тети и дяди.

Когда Надя выучила азбуку, то первое, что она прочитала по складам, была спрятанная отцом вырезка из местной газеты под заголовком: «Пропала девочка».

С тех пор прошло очень много времени, но газетная вырезка и посейчас лежала в семейном альбоме. Надя порой доставала изрядно пожелтевшую заметку и не без гордости читала ее новым знакомым.

Кто знает, может быть, именно этот эпизод далекого детства и следует считать первым проявлением тщеславия. Если так, то он оказался единственной ступенью лестницы славы, которую Наде удалось одолеть.

Надя Бурылина работала дежурной регистраторшей в бюро ремонта телефонной станции и уже не рассчитывала добыть свою собственную славу. Теперь вся ставка делалась на то, что ей удастся найти знаменитого мужа.

Но где он, этот прославленный, стяжавший всеобщую известность супруг? Где он?

А время шло. Дольше тянуть было рискованно. При всей своей малоопытности Надя все же понимала, что наступило время, когда пора сделать выбор и назвать имя избранника.

Но тут-то и начались неожиданности. Спутало все карты вмешательство Ирины Федоровны. Оно повлекло за собой такую длинную цепь самых необычайных происшествий, что рассказать о них можно только в самостоятельной главе.

Портрет Сергея Будринцева будет далеко не полным, если еще раз не сказать о его завистливости.

Легче и проще перечислить то, что не вызывало у него зависти, поскольку перечислять все, чему он завидовал, значит превращать целую главу повести в бесконечно длинный формуляр.

А не завидовал Будринцев вот чему: а) тяжелым заболеваниям с летальным исходом, б) хроническому безденежью, в) получению ордеров на комнату в коммунальной квартире, г) приобретению уцененных мотоциклов.

Подозрительность у Будринцева тоже не знала границ. Он вечно пребывал в ожидании какого-нибудь несчастья или, на худой конец, неприятности. Вот почему сообщение Ирины Федоровны Будринцев принял за чистую монету и тут же наметил план решительных контрдействий.

«Надю уступать нельзя, — рассудил Будринцев. — А то что же получается: ухаживал, добивался, надеялся — и все, выходит, зря! Ну уж нет, извини-подвинься! Как это поется в старинной фольклорной песне?

Насчет сатаны, впрочем, не знаю, а чертовщина будет мировая! — заключил свой монолог Будринцев. — Я этого Чудновского перед всем светом в таком виде представлю, что от него не то что Надя, родная мать откажется!»

Угроза Будринцева звучала зловеще. Ревность, вызванная не любовью, а завистью, опасна и страшна потому, что в данном случае ревнивец действует не сгоряча, а тщательно обдумав каждый свой шаг.

В качестве оружия мести Будринцев выбрал не шпагу, не пистолет и даже не финский нож. Он хорошо знал, что в наше время ношение огнестрельного и холодного оружия предусмотрено кодексом и карается законом.