Он решил было начать с письма, но сразу же передумал. «Письмо может перехватить муж. Лучше все-таки пока ограничиться телефоном. Заинтриговать ее надо… Вызвать интерес… Скажу, что много раз видел ее на улице и влюбился».

«О любви тоже на первых порах лучше промолчать, — решил Гландырин. — Больно легкомысленно получается. Ведь ей не двадцать лет, чтобы на такую пустяковую приманку клюнуть».

Через два дня Гландырин, держа перед собой заранее приготовленный текст, позвонил снова.

На этот раз было предусмотрено несколько вариантов. Учитывалось даже, что к телефону подойдет кто-нибудь из соседей или сам Перелешин и скажет, что Маргариты Леопольдовны сейчас дома нет и что, дескать, ей передать.

Трубку взяла сама Маргоша, и вот как выглядел этот разговор, если его изложить со стенографической точностью.

— Кого надо?

— Вас.

— Кому же это я понадобилась? Кто говорит?

— Я говорю. Фамилия моя вам пока ничего не скажет, имя — тоже.

— Догадалась. Вы уже один раз звонили, вздыхали и кашляли целых пять минут, и я сочла необходимым, во избежание заражения гриппом, прекратить разговор.

— Я очень волновался…

— Кто же все-таки вы?

— Я открою вам свое имя… Но прежде чем это сделать, нам надо увидеться. Скажите, где, когда? Я согласен на любое место.

— Определенно меня кто-то разыгрывает… Подождите, подождите… А это случайно не Лизы Ведениной брат? Костей, кажется, вас звать?

— Какой Костя?

— Да перестаньте трепаться! Солидный человек, староста духового оркестра, а ведете себя как мальчишка из пионерского ансамбля.

— Но я совсем не тот, за кого вы меня принимаете. Я человек в летах, и, пожалуйста, не сердитесь и не вешайте трубку. Я вам все, все расскажу, и вы поймете, что ошиблись… Сразу же поймете, как только меня увидите.

— Значит, я вас никогда не видала?

— Никогда.

— Странная петрушка получается — вы меня не знаете, я вас не знаю — и вдруг встретиться… И все так таинственно… старомодно… Где же вы хотите встретиться?

— Да где угодно… Хотите — у меня, я вам адрес дам.

— Нет уж… простите, к незнакомым мужчинам на квартиры пусть кто-нибудь другой ходит.

— Тогда в кафе… «Соната», на углу Подъезжинской…

— Знаю я это кафе. Придешь туда, а там мероприятие какое-нибудь, вот и топай, как дура…

— А если в метро на Невском, у разменной кассы номер пять? Я буду в серой шляпе, отделанной коричневым гранитолем.

— А я без шляпы, в пестроклетчатом макси и в желтых шнурковых крагах… Ровно в восемь… Если не понравлюсь, можете не подходить. Пока!

Леонид Семенович, довольный результатом разговора, снял с вешалки светло-коричневые брюки и, вооружившись платяной щеткой, пошел на лестницу выбивать из них пыль.

«Все хорошо, — торжествовал Гландырин. — Все для начала получилось очень удачно и, как теперь принято говорить, не без романтики! Только бы не сболтнула раньше времени своему супругу».

Но тут же Гландырин себя успокоил:

«Допустим, и сболтнет. Ну и что? Все равно на этом этапе никаких опасных для меня ситуаций возникнуть не может. Факт!»

За полчаса до назначенного свидания Гландырин прогуливался около станции метро. Пробившись через толпившихся торговцев цветами, он уже было отобрал даже букетик гвоздик, но, когда дело дошло до цены, передумал.

«Время еще есть. Дойду до цветочного магазина. Там такой же букет в три раза дешевле».

Держа перед собою, как свечку, обтянутый целлофаном тощий букетик гвоздик, он еще издали у кассы номер пять увидел расхаживающую вдоль турникета рослую женщину с пышными волосами в зашнурованных высоких сапогах.

Она небрежно поглядывала то в одну, то в другую сторону и нервно теребила большую плетеную сумку. Да! Это была она! Может быть, не совсем такая, какой ее рисовал влюбленный супруг. Но безусловно она!

Приближаясь к кассе номер пять, Гландырин на всякий случай оглянулся — нет ли здесь поблизости Перелешина. Нет, она была одна.

Гландырин ускорил шаг и, очутившись рядом с Маргаритой Леопольдовной, дрожащим, совершенно чужим голосом сказал, пытаясь выдавить на своем лице подобие улыбки:

— Счастлив вас видеть, Маргарита Леопольдовна. Безмерно счастлив!

— А я все-таки до последнего момента думала, что это кто-то из наших самодеятельных кружковцев меня разыгрывает! Боюсь я этих шутников, — призналась она.

В ответ Гландырин сказал:

— Не такой я человек, Маргарита Леопольдовна, чтобы сильное чувство в насмешку превращать!

— Что же вы, граждане, кассовый автомат загородили? — услышали они голос дежурной. — Люди серебро на пятачки менять хотят, а вы мешаете…

Случилось так, что каждый раз, встречаясь с Маргошей, Гландырин прикидывался, что он ничего не знает о существовании ее супруга, а она почему-то тоже обходила эту немаловажную часть своей биографии. Был, правда, один случай, когда они прогуливались в Екатерининском саду и Маргарита Леопольдовна, махнув рукой, решительно произнесла:

— А не кажется ли вам, мой уважаемый кавалер, что пора спросить у меня о некоторых подробностях моей личной жизни…

— Нет, нет… Не надо.. Умоляю вас, не говорите ничего. Это совсем не в моих интересах…

Увидя, как побледнел от испуга Леонид Семенович, Маргарита Леопольдовна не без удовольствия подумала:

«Ну что ж… пусть наслаждается мыслью, что он у меня первая любовь».

На самом же деле Гландырин больше всего опасался, как бы она не отказалась от дальнейших встреч, считая их бесперспективными и ссылаясь при этом на свое счастливое замужество.

Теперь Гландырин и Маргарита Перелешина встречались почти ежедневно. Свидания происходили в разных местах. Каждую субботу, например, они посещали клуб, где она занималась в хоровом кружке.

Отличавшийся всегда степенностью и считавший, что неторопливость действий и есть самая характерная черта положительного, солидного человека, Леонид Семенович после каждого свидания и разговора с женой Перелешина становился все более нетерпеливым. Но это была не единственная перемена.

Изменилась даже его одежда: Гландырин сшил себе удлиненный пиджак на семи пуговицах, купил цветную рубашку с высоким воротником и повязал широкий апельсинового цвета галстук.

Да, это уже был не тот Гландырин, который всегда именовал себя рационалистом, скрывая за этим ходовым теперь определением расчетливость, эгоизм и трусость.

Зависть превратила его в свою противоположность: он стал опрометчив в своих решениях, потерял способность обдумывать каждый свой шаг и от бесконечных, вечно истязающих его сомнений уже далеко не молодой человек превратился вдруг в этакого легкомысленного гражданина, чьи эмоции опережают разум.

Гландырин стал просто неузнаваем. Одна навязчивая идея заполнила все его существо — отомстить Перелешину.

— Она должна стать моей женой! Обязательно, и в самые сжатые сроки! — восклицал Леонид Семенович каждый раз, когда отправлялся на свидание с Маргошей. И это ничем не походило на настоящую любовь.

Воспылай Гландырин самой пылкой любовью, он бы в его возрасте действовал более осмотрительно. Тут же зависть окончательно доконала его. Неглупый, осторожный человек, он уже не ходил, а бегал, не шагал, а подпрыгивал, не подходил, а подскакивал. Глаза его отражали мучительную обеспокоенность, логика действий то и дело изменяла ему: он глупо улыбался, часто отвечал невпопад и далеко не всегда понимал, о чем идет речь. Самые банальные и давно понятные явления представлялись в его воображении в перекошенном до неузнаваемости виде.

И вот пришла наконец пора открыть свои истинные намерения мужу поющей красавицы.

Это произошло после того, как Маргарита Леопольдовна, возвращаясь однажды из клуба, толкнула Гландырина локтем и, указав на идущего по другой стороне мужчину, сквозь смех сказала:

— Бьюсь об заклад, что он нас видел, но отвернулся, подлец, и юркнул в дверь гастронома!