ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Мармусия с веслом на озере. Трое на челнах. Кто быстрее — те или она?

Мармусия приготовила две чашечки кофе и внесла в кабинет:

— Прошу вас, Сиз Двенадцатый. Сегодня пейте кофе с маленьким сюрпризом: я вам всыпала немножко молотых семян настурции. Попробуйте, аромат необычайно тонкий.

Глянула — Сиза в кресле не было. Не дымила, как всегда, его трубка, и голубые кольца дыма не вились над головой.

Мармусия холодно и удивлённо повела бровью. Она любила точность: именно сейчас Сиз XII выпивал две чашечки коро-хоро.

— Сиз, где вы? Кофе остывает.

Выглянула в коридор. Все двери в музейных залах были открыты, немо и отчуждённо горели в глубине одинокие фонарики и веяло из длинных тёмных галерей какой-то настороженной пустотой.

Мармусия нахмурилась. Её охватили недобрые предчувствия. Она быстро прошлась коридорами, заглянула в один зал, в другой.

Нигде ничего не было.

Только валялся на полу раздавленный кусок берёзового пенька-гнилушки. Почему на полу, почему он раздавлен? А это что? Она пригнулась и вот — ни что иное, как кто-то потоптался, кто-то оставил знаки — следы огромных подошв.

Мармусия заволновалась сильнее, хоть и умела (ведь так была воспитана смолоду) сдерживать свои чувства.

Накинула чёрный платок и, высокая, в длинном, строго пошитом платье, вышла из дома. А тут — новая находка. Лежал на земле разбитый фонарик, и кто-то притоптал мельничку. Не хотела, а оно само представилось ей: горелый лес, толпы диких бродяг, что шныряют, прячутся в тёмных чащах и подстерегают стоусов.

Взяла весло и пошла. С твёрдым намерением — позвать Вертутия, он чем-нибудь поможет.

Зацокали её каблучки на лестницах к озеру. Ночь была тёмная, туманная, однако Мармусия издалека заметила какую-то неуклюжую фигуру возле перил. Тонким обострённым обонянием (а душилась она лучшими духами из Юхландии) она почуяла: тот, кто стоит возле перил и понуро смотрит на озеро, пахнет нечёсанной шерстью и ещё чем-то горелым.

«Это он! Пещерный бродяга!» — догадалась Мармусия.

Но она была настолько воспитана, что не могла просто так подойти и сказать: «Прочь отсюда!» Нет, она гордо и холодно проронила: «Что вам нужно тут, непрошеный гость?» — и лишь после этих вежливых слов навернула его веслом.

Понурый соглядатай сразу подпрыгнул выше перил.

«Ай, ай! Рах!» — зашёлся таким дурным криком, что ночь вздрогнула от его голоса, а он мелькнул, перевернулся в воздухе и так дунул под гору, аж пыль столбом за ним.

Мармусия вытерла платочком руки, быстренько окропила себя духами и сказала: «Фу, какой неряха! Видно, сто лет не умывался!» — и гордо пошла к озеру.

Подобрала платье, села в чёлн и с тем же гордым видом поплыла.

Луна рано села за гору, ночи стояли тихие, тусклые, и вода тёмным блеском мерцала в заливчиках.

Поплыли камыши, кивая ей метёлками-султанами, тревожно квакнула жаба, крякнула испуганная утка. И тогда Мармусия услышала, как кто-то будто храпит над берегом, бежит, мнёт осоку, не отстаёт от челна. Вот оно, на берегу, стало в камышах, сверкнуло на воду двумя голодными огнями и тоскливо затянуло:

— Ову-ову-у, рах, рах!

«Гляди! Одного весла тебе мало, непрошеный гость!»

Остановила чёлн.

— Слушайте! — сказала негромко Мармусия. — не могли бы ли вы лучше уйти по-хорошему, чтобы я не душила себе руки ещё раз?

Она подняла весло.

Блеск весла напомнил наглецу что-то очень неприятное: в камышах айкнуло, как от раскалённого жала, и с треском погнало в густые заросли.

Мармусия взялась за весло и поплыла быстрее, но, даже за греблей, она не склоняла своей гордо выпрямленной спины.

Выгребала широкими и сильными движениями, смотрела вперёд, думала про Сиза, как думает мать про маленького ребёнка: «Как же он там? Без кофе, без подушки… и даже шарфик забыл?..»

Впереди засерела запруда, вздымаясь в небо крутым горбом. И кто-то шёл с запруды, гомонил, спускался к воде, слышалось два или три голоса. Один голос был ребячий, быстрый и весёлый, другой — очень солидный, густой, с добродушным рокотанием в горле. Нет, шли всё-таки двое: спускались к Нижнему озеру, несли на себе лодку. Вот они поставили долблёнку на песок, передохнули, и тогда солидный кивнул на озеро:

— Кхе-кхам… А глянь, Чублик, кто это подгребает к нам?

Теперь Мармусия узнала: Вертутий!

Вот как оно бывает: хорошее сердце само чует, когда кто-то из близких в беде. Мармусия плыла сюда, а Вертутий с Чубликом — к Мармусии, и вот они встретились на полдороге.

— Ну что там у вас? — спросил Вертутий. — Мне что-то так неспокойно и плохо было на душе, проснулся, ухо повернул к окну, слышу: э-э, даже мельницы совсем не теми голосами гудят. Кабы бы не гроза, думаю. И эти несуны не дают мне покоя: что они тащили берегом, куда бежали? Сели мы с Чубликом, поплыли к вам. А как вы там, что на вашей стороне, Мармусия?

Вертутию очень не понравилось то, что он услышал от Мармусии. Кто же это разбил фонарь, сломал его мельничку (и ещё какую мельничку — ту, что крутилась наоборот, против ветра!), а потом угрюмо топтался на тёмных лестницах, кого он высматривал?

Они побеседовали немного и договорились: ехать вместе к Варсаве.

Гребли теперь мужчины, ведь уже развиднелось, нужно было торопиться. Ночь расступалась широко, просыпались птицы, звёзды гасли и канули в неизвестности (или, как говорили стоусы: светает, вон петухи уже склевали всё золотое пшено на небе).

Они гребли и гребли без передышки; лес отступил, уже раскинулись перед ними широкие луга, где стелился над травами редкий туман, и тогда Чублик взмахнул рукой:

— А это что, смотрите!

На песке лежал перевёрнутый чёлн деда Лапони. Кто-то поломал и весло, и дедовы удочки; кто-то, видимо, ударил, надвое разбил об камень и его деревянное ведёрко.

Вертутий выпрыгнул на берег.

Э-э, да тут тоже какие-то следы, не иначе проходили страхолюды.

Чублик позвал деда, показал: нужно не к Варсаве, а быстрее плыть к Кабаньей речке, вон в ту сторону, куда ведут следы!

Мармусия подменила Чублика и гребла с такой силой, что сам Вертутий вспотел, лишь бы поспеть за ней. А впрочем, было отчего поторапливаться: эти наглые следы разбоя в доме-музее и тут над озером! Разве такое можно терпеть — у себя дома, на своей земле! А ещё — рассвет, который вот-вот наступит, изнурённым сном смежит им глаза.

Круто развернулись, пропустили вперёд Вертутия и погнали долблёнки Кабаньей речкой, против напористого течения. Тут все напоминало Чублику про его недавние приключения: как они убегали с Сизом сквозь горелый лес, как спасались под водой, как напугали в челне того же деда Лапоню.

Хоть и очень спешили, но рассвет опередил их. Заголубело небо, светлее, просторнее стало в долине, багряные петухи взмахивали крыльями на востоке, разгоняя оставшиеся пряди темноты. И вот из-за леса выкатилось большое, слепяще-яркое солнце.

Мармусия сразу накинула на лицо чёрный платок, стала неприступная, как мавританка. Чублик и Вертутий заслонились от солнца ладонями. Грести стало тяжело: сон, разморенность, усталость тяготили, страшной тяжестью навалились им на плечи и руки, и Чублик не замечал, как он, уже совсем сонный, склонился, клевал носом в колено. Он тут бы и заснул, но что-то — чужое и страшное — разбудило его.

Силой, просто насильно приоткрыл себе веки.

Вертутий и Мармусия ещё гребли (тяжело, вслепую, раз за разом тыкаясь лодками в берега), но вот и их что-то насторожило.

С горы, от Щербатых скал гулом, эхом катились в долину дикие переклички, рёв, топот. Чублик знал, что всё это означает: с таким шумом начинали погоню те лесные приблуды.

— Это они! — сказал Чублик. — Те, что гонялись за нами!

Теперь все трое увидели: здоровилы в косматых плащах-накидках летели, прыгали через кусты, неслись долиной к Кабаньей речке. Видно, что-то их очень привлекало там, на берегу. Пещерники мчались наперегонки, чуть не разрывались.

— Туда! — сказал Вертутий.

Он сел за весло, а Мармусия тут же вытащила из-под платка какой-то маленький узелок, и на её ладони вспыхнули ярко-красные ягоды.

— Быстро! Пожуйте немного! — она тыкала каждому в рот этим мягким пучком. — Это ягоды нашего лесного лимонника, они отгоняют прочь сон и возвращают силы.

Чублик, ещё сонный, вяло пожевал губами, и вдруг — гляди! Кислый, терпкий сок будто разлился по всему телу, глаза у него раскрылись, в мыслях и в целом мире ему сразу посветлело.

— Давайте я погребу!

Он теперь видел: кто-то лежал на берегу головой в кусте и спал себе беззаботно, ни про какие беды, наверное, не ведая. Нет, даже не один лежал, а двое, и к ним мчалась сверху толпа здоровил, грозя дубинами и копьями.

Здоровилы заметили одну, а потом и другую лодку, заревели сильнее и кинулись наперегонки, чтобы загородить дорогу к сонным. Началась страшная гонка — кто быстрее! У Чублика аж потемнело в глазах, он стал во весь рост, грёб и грёб веслом, грёб ошалело и беспамятно, сухой огонь жёг ему руки и лицо, а тут рёв и треск, который приближался, а тут крик Вертутия:

— Сынок, давай! Давай, сынок! Кхем!

Наверное, рёв и стремительный топот разбудили одного из тех, кто спал над речкой. Он в сладкой дремоте поднял голову, невидяще уставился в небо. Кто б не узнал теперь нашего доброго знакомого — белые усы серпом и трубка, которая свисала аж до груди!

— Деду, это же Сиз! Это наш Сиз, деду! — закричал и в слезах засмеялся Чублик.

— Давай, сынок! Давай, в пень и в колоду их! — стиснул зубы Вертутий.

Они гребли изо всех сил, долблёнки аж подпрыгивали на воде, но видно было: здоровилы обгонят их, опередят, первыми доберутся до тех, до двоих сонных.

И тогда произошло что-то необычное.

На полном ходу Мармусия — молниеносно! — перемахнула из челна на берег. Это был удивительный прыжок, таким прыжком мог бы всю жизнь гордиться её отчаянный рыцарь-тарзанник Чуй-Голован. Мармусия не только перелетела в воздухе на крутой берег, махнув над водой чёрным платьем, а и успела выхватить у Чублика весло и крикнуть им: