– Да брось. – Вовка грыз семечки, и незаметно сплёвывал шелуху на пол. – По-моему, смешно получилось. Ирку жалко только.

– Нихуя смешного не вижу. И Ирку мне не жалко. Предупреждать нужно было.

– Откуда ж Ирка знала, что этот мудвин сам за своей лопатой попрётся, а тут мы в кустах: «Я буду тебя ебать, пока ты не сдохнешь, ты должна быть наказана!». Кстати, соседа тоже жалко. Просто так сложились звёзды, гыгыгы. – Вовка заржал, и тут же поперхнулся семечкой.

Я с чувством ударила его по спине:

– Никогда в жизни больше в Рязань не поеду. Мне кажется, об этом ещё лет десять все говорить будут.

– Да брось. Порнуху любую возьми – там такое сплошь и рядом.

– Вова, я не смотрю порнуху, к тому же, такую грязную. Тьфу.

Полчаса мы ехали молча.

– Знаешь, – я нарушила молчание, – а я всё-таки до сих пор не пойму: зачем Ирке надо было говорить соседу, что к ней на дачу приехала подруга с братом? Муж с женой, заметь, законные муж с женой – это что, позор какой-то?

– Ты сильно на неё обиделась? – Вовка обнял меня за плечи, заправил мне за ухо прядь волос. – Всё равно помиритесь. Подумаешь, горе какое: сосед поцарапанный, Ирка с приступом астмы, и Марья Николаевна с инсультом. Не помер же никто. Помиритесь, зуб даю.Я отвернулась к окну, ковырнула в носу, и начала писать на стекле слово «Хуй».

Глава двадцать вторая

Как известно, «каждому-каждому в лучшее верится, катится-катится голубой вагон».

В голубом вагоне я прокатилась десять лет назад, имея в попутчиках свою сестру, мужа, и маму. Мы целый месяц в нём катались, и нам всем верилось в лучшее. За это время мы все вполне могли бы четыре раза доехать до Владивостока. Но не доехали.

* * *

В нашей уютной трёхкомнатной квартире, где на шестидесяти метрах не совсем дружно проживали я, мой муж, мама, папа, и младшая сестра, зазвонил телефон. Звонил он как-то по-особенному паскудно и с переливами, как всегда бывает, когда кто-то тебе звонит из ебеней, но меня это не насторожило. Я подняла трубку:

– Аллоу! – Завопил мне в ухо какой-то мужик с акцентом, навевающим воспоминания о заборе родственников из Белоруссии. – Хто это? Лидочка? Машенька? Танечка?

– А вам, собственно, кто нужен? – Я ж умная девочка. Я ж понимаю, что это может быть родственник из Белоруссии, и мне очень не улыбается перспектива переезжать из своей собственной комнаты на кухню, и жить там месяц, пока в моей комнате сушат на подоконнике дырявые носки какие-то упыри.

– Мне нужен Слава. – Ответил дядька, а я нахмурилась. Если тебе нужен Слава – так прямо и скажи. Какая тебе в жопу разница, кто взял трубку?

Но то, что незнакомому дядьке нужен мой папа, немного меня утешило. Родственники из Белоруссии – это по маминой линии. Папа у меня сиротка. У папы никого нету, кроме сестры. Значит, на кухню меня не выпихнут. Но осторожность всё равно не помешает.

– А кто его спрашивает?

– Это Володя с Урала. – Удивил меня дядька. Чо мой папа на Урале забыл? А дядька разошёлся: – Это Машенька или Лидочка? Я ж вас лет десять не видел.

– Лидочка это, – говорю, – только я и десять лет назад никаких Володей не видала. А на память я не жалуюсь.

– Ну как же? – Дядька, по-моему, расстроился. – Я ж тебе ещё платье подарил на день рождения. Голубое, в кружевах.

– Серое, и в дырах. И не на день рождения, а на Первое мая. И это было не платье, а халат. И не подарили, а спиздили с бельевой верёвки у соседки. – Я сразу вспомнила дядю Володю с Урала. Какого-то троюродного папиного племянника. Хуй его забудешь.

– А ещё я помню, как вы напоследок скрысили у моего папы фотоаппарат и дублёнку, а у моей мамы – новую лаковую сумку. И они вас не простили.

Это было правдой. После дядиволодиного отбытия восвояси, мои мама с папой ещё месяц подъёбывали друг друга. Папа говорил маме:

– Тань, не пора ли тебе сходить в театр с новой сумкой?

А мама отвечала:

– Только после того как ты напялишь дублёнку и сфотографируешься.

Видимо, дядя Володя сразу понял по моему изменившемуся тону, что сейчас его пошлют нахуй, и больше никогда не возьмут трубку, и зачастил:

– Лидочка, у меня мало времени, так что я быстренько. В общем, я щас живу в Питере, я сказочно богат, я пиздец какой олигарх, и вот я вспомнил про вас. Мою семью.

– Я фыркнула. – И хочу сделать вам подарки. Вот ты что хочешь, а?

– Ничего. – Отвечаю. – У меня всё есть.

– Зачем ты меня обманываешь? – Дядя Володя хихикнул. – Нет у тебя нихуя. У тебя ж папа алкоголик.

– Зато он халаты у старушек не пиздит. – Мне стало обидно за папу. – И если сравнить тебя и моего папу – то мой папа, по крайней мере, в штаны не ссытся, когда пьяный.

А щас он вообще уже пятый год как не пьёт.

– Да ладно? – Не поверил дядя Володя. – И чо, разбогател?

– Не, – говорю, – в Питер он не переехал, олигархом не стал, но в штаны по-прежнему не ссыт. И то хорошо.

– А откуда у тебя «всё есть»? – Не унимался родственник.

– Да заебал ты! – Я уже не выдержала. – Замуж я вышла. – Муж меня златом-серебром осыпает.

– А шуба у тебя есть?

– Даже две.

– Третью хочешь?

– Хочу, – говорю. Вот сука прилипчивая. Как банный лист. – Очень хочу. Привези мне шубу, я буду рада.

И бросила трубку. И папе даже говорить не стала, что нам звонил олигарх из Питера. Папа у меня мужик серьёзный, ему обидно будет, если он узнает, что имеет в родственниках шизофреника.

Тут бы и сказке конец, но хуй. На следующий день, когда я вернулась с работы домой, ко мне с порога кинулась четырнадцатилетняя сестра, вся покрытая нервными красными пятнами, и зашептала возбуждённо:

– Лидка, щас нам звонил дядя Володя с Урала, он мне компьютер пообещал подарить!

– А шубу не обещал? – Спрашиваю серьёзно.

– Не, я шубу не просила. Он сказал, можно все, что хочешь просить! Как думаешь, привезёт?

– Ага. И шубу, и компьютер, и автомобиль с магнитофоном.

Машка насупилась.

– А я ему верю. Он наш родственник.

– В том-то и проблема. – Я расстегнула один сапог. – Ты в какой семье живёшь? Ты хоть раз в жизни видела в нашем доме родственника, которому можно верить? Мамина родня из Могилёва в последний свой приезд спиздила у нас смеситель из ванной, а папина сестра из Электростали потеряла тебя на кладбище, и ты наебнулась в могилу. Забыла?

– Я сама потерялась… – Попробовала заступиться за свою тётю Машка.

– Конечно. – Я сняла второй сапог. – Только она тебя и не искала. А нашёл тебя какой-то некрофил, который пришёл на кладбище, чтоб поебаться со свежим трупом, обнаружил в могиле тебя, пересрал, и вызвал милицию. Может, напомнить чо у нас спёр олигарх дядя Володя?

– Я хочу компьютер… – Заныла Машка. – Дядя Володя не из Белоруссии, и я ему верю!

В конце концов, ну ведь может быть в нашей семье хоть один нормальный олигарх?!

– Нет. – Я лишила сестру надежды. – В нашей семье все уроды. Включая тебя и меня. Прекрати разговаривать по телефону с дядей Володей, а то маме нажалуюсь.

Машка хихикнула:

– Не нажалуешься. Мама тоже уже разговаривала с дядей Володей, и попросила у него стиральную машину.

Я уставилась в потолок.

– Господи, с кем я живу… Больше ничего не попросили?

– Вовка твой колонки большие попросил. – Вдруг неожиданно сказала Машка, а я икнула.

– Какие колонки?! Ладно, вы с мамой… Мама от природы такая, у неё родня в Могилёве, ладно ты – ты маленькая, и у тебя тоже родственники в Могилёве. Но Вовка-то не из нашей породы! Он-то не дебил!

– У него в Виннице родня. – Напомнила Машка. – И Вовин папа, когда у него кот помер, кота в церковь таскал отпевать, на даче его похоронил, и памятник из мрамора поставил. Двухметровый. А потом с кадилом неделю по соседям ходил, и церковные песни пел.

Возразить было нечего. То что Вовкин папа наглухо ебанутый – это все знают. Он, когда кот помер, все зеркала в доме завесил, сорок дней со свечкой по дому ходил, выл как Кентрвильское привидение, и рисовал маслом портрет покойного. Причём, с натуры. Дохлый кот лежал у него в коробке на столе две недели, пока соседи не вызвали санэпидемстанцию. Вонь на четырнадцать этажей стояла.