Мне удалось рассмотреть, что фигура моего преследователя была легкой и гибкой. Я не спеша направился с безразличным видом к дереву, за которым тень исчезла, и почувствовал, как неистово застучала кровь в висках. Ни за первым, ни за вторым, ни за третьим деревом никого не оказалось. Она исчезла, как нечистый дух, словно сквозь землю провалилась. Кто бы это мог быть?

У меня и знакомых-то здесь не было, кроме нескольких бухгалтерш с завода. Да еще эта вредная продавщица из отдела шляп. Ну ей-то преследовать меня совсем ни к чему. Я бы вообще удивился, если б она меня вспомнила; надо быть Александром Македонским, который знал в лицо всех своих воинов, чтобы запоминать все физиономии, мелькающие перед тобой в магазине.

На следующий день, в субботу, я опять пошел на завод; я предупредил главного бухгалтера, что сегодня буду работать, как обычно.

Он уже ждал меня в своем кабинете, и до обеда я проработал, перекинувшись с ним несколькими фразами. Идея, пришедшая мне в голову после ревизии мясокомбината, все больше волновала меня. Я походил на молодого азартного охотника, который после долгой погони и неудач наткнулся на свежие следы. Увидев, что я нехотя отвечаю на вопросы, бухгалтер оставил меня наедине с бумажками, которые человек, не посвященный в их содержание, мог бы принять за пуд макулатуры. Мне, однако, удалось зацепить ниточку одного очень простого и в то же время искусно закамуфлированного дельца. Трудно поверить, что этот кончик нитки всплыл из простого разговора женщин, которые и не подозревали ни о какой махинации.

В последний день, уже после окончания ревизии на мясокомбинате, я решил пообедать в столовой комбината. Главный бухгалтер, сухощавая женщина, с постоянным выражением страха на лице, предложила составить мне компанию. Она страшно радовалась, что все закончилось хорошо. Я, правда, нашел небольшие неточности в документации, но грубых нарушений, которые, как она слышала, случаются на других предприятиях, на этом комбинате не обнаружил.

— И все-таки, эта работа не для меня. Уж лучше бы назначили Агафью Митрофановну, она бы и сама не прочь. Даже сказала как-то, что, будь она главным бухгалтером, не стала бы так сохнуть, как я.

Агафью Митрофановну я знал хорошо: она занималась учетом материалов. В карточках материалов, среди тысяч наименований, в счетах, которые она вела, в финансовых отчетах, во всем, что находилось под ее ответственностью, я не обнаружил ни следа халатности. Агафья Митрофановна была женщиной в теле, но не тучной, и одевалась всегда с шиком, носила золотое кольцо с большим бриллиантом, который уверенно и богато сверкал на ее пальце. Почему-то она была мне антипатична. Возможно, что-то восстало в моей душе против ее манеры улыбаться при разговоре. Агафья Митрофановна улыбалась иронично, с этакой снисходительной усмешкой в острых глазках.

Тем временем буфетчица принесла нам по порции мясного борща, жаркое и по стакану молока, и, не успел я достать кошелек, как моя спутница, покраснев до корней волос, заплатила по счету.

— Не беспокойтесь, я никому не скажу, — засмеялся я и принялся за еду.

Мне кажется, нет ничего страшного в подобном знаке внимания. Другое дело, когда кто-то пытается купить твою совесть и затянуть в грязное дельце.

Она едва прикоснулась к еде, затем, подняв голову, спросила буфетчицу, которая старательно смывала что-то с соседнего столика:

— Маша, у тебя есть свежая сметана?

— Да, Елена Семеновна. Десять ящиков.

— Приготовь мне шесть баночек, я возьму домой. Вот деньги.

В это мгновение вошли гурьбой девять работниц комбината. Столовая наполнилась разговорами.

— О-го-го, борщ-то как пахнет…

— Ирина, давай прихватим чего-нибудь…

— У нашего дома каждый день принимают бутылки, с восьми до восьми…

— Мой не ест, а я так без сметаны совсем не могу…

— Скажи, пусть даст еще три баночки…

— Мне тоже пригодится…

— Подожди, вместе пойдем…

Когда я закончил обедать, женщины уже ушли. Внезапная мысль пронзила меня, словно молния…

— Эти женщины часто покупают здесь сметану? — спросил я Елену Семеновну, когда мы направились к выходу.

— Отчего ж не покупать, если они здесь работают, а со сметаной у нас всегда хорошо. Маша каждый день привозит по сотне-две баночек.

— А почему она не привозит в бидонах?

— Может, потому, что в банках легче продавать. А почему вы спросили? — удивилась она.

— Да так, пришло просто в голову, — успокоил я ее, а про себя уже принялся делать расчеты. Предположим, каждый день привозят по двести баночек. В месяц выходит более четырех тысяч. Значит, в течение месяца буфетчица может отослать назад молокозаводу только столько баночек, сколько получила. Поскольку столовая принадлежит комбинату, буфетчица ежемесячно отчитывается за полученные и реализованные товары перед бухгалтером по материалам, то есть Агафьей Митрофановной. Однажды, заинтересовавшись подозрительно большим количеством баночек, которые комбинат возвращал молокозаводу, я спросил об этом Агафью Митрофановну, на что она все с той же невыносимой улыбкой ответила:

— Ох, товарищ ревизор, ну что вы беспокоитесь по всяким пустякам? Маша получает в месяц около двадцати тысяч банок, потом еще столько же люди приносят из дому. В других местах не принимают баночки из-под сметаны, и люди несут к нам.

Объяснение показалось мне достаточно убедительным, и я не стал проверять более внимательно цифры. Уже потом, когда вернулся в министерство, я все чаще мысленно возвращался к разговору в столовой. Главный бухгалтер говорила, что буфетчица получает не более одной-двух сотен баночек в день, тогда откуда взяла Агафья Митрофановна двадцать тысяч, то есть, если верить ее словам, в день реализуется около тысячи баночек.

Когда я просил разрешение на ревизию на молокозаводе, я знал, что делать. С первого дня я принялся проверять отношения с мясокомбинатом, и пришел к выводу, что необходимо провести повторную проверку на комбинате и пересмотреть составленный акт. Мое предположение подтвердилось — на фабрику возвращали много меньше баночек, чем было указано в отчете буфетчицы. Данные молокозавода подтвердили расчеты Елены Семеновны. Значит, она не была замешана в эту махинацию. Теперь я посмотрю, дорогая Агафья Митрофановна, как ты заулыбаешься!

Я составил список всех квитанций о получении пустых баночек, захватив и период ревизии прошлого года. Исписав гору бумаги, я почувствовал боль во всех мышцах, но, несмотря на усталость, настроение у меня было превосходное. В понедельник я поеду на мясокомбинат, возьму все отчеты Агафьи Митрофановны, сравню их с точными цифрами на заводе, определю разницу, затем — присвоенную сумму денег, и с большим любопытством посмотрю, какая улыбка появится на ее лице.

В бухгалтерии было душно, я посмотрел на затворенное окно: солнце уже садилось за горизонт. Я вышел на улицу и направился пешком к реке, чтобы искупаться.

Стоял теплый июльский вечер, на небе не было ни единой тучки.

По пути я решил зайти в универмаг и справиться о своей шляпе. Взбежал по лестнице на четвертый этаж и, приблизившись к прилавку, ощутил приятное волнение. Молодая продавщица, заметив меня, повернулась спиной. Я подошел ближе и стал ждать. Когда мое терпение иссякло, я мягко коснулся ее плеча.

— Барышня, будьте любезны.

Она медленно повернулась, и живые, любопытные глаза необычайной формы — казалось, они были сощурены и в то же время смотрели широко — впились в меня острыми иголками.

— В чем дело? — сурово спросила она.

— Да, в общем-то… я насчет шляпы, — я почувствовал, что под ее взглядом начинаю заикаться.

— Вот, выбирай, — сделала она жест, и ироничная улыбка расцвела на ее слегка покрасневшем лице.

— Нет, я выбрал ее месяц назад, но не нашлось нужного размера, и тогда вы сделали заметку в тетради.

— И что с того, что я сделала заметку? — прервала она меня.

От наглости, с которой «тыкала» мне эта девчонка, у меня опять отнялся язык, а ее необыкновенный взгляд привел меня в полный конфуз, словно нерадивого ученика, которого учитель вызвал к доске.