Отчаявшись, Лиса взяла чайную ложечку и выдавила в неё несколько густых клейких капель, а затем поднесла её к приоткрытым губкам сына. Молоко попало в рот. Малыш поначалу зачмокал, но затем скривил жутко недовольную гримасу. Похоже, вкус материнского молока ему не понравился. В завершение сцены он опять зашёлся в обидном плаче.

Что можно сделать в этой ситуации, Лиса не представляла. Абсолютно.

Ей оставалось только одно — плакать и молиться.

Если Бог есть, он непременно услышит её молитву, её просьбу. Не имеет права не услышать! Если он есть…

На стоящей возле дверей кровати сидела совершенно не говорившая по-русски женщина. Слишком смуглая даже для азербайджанки, с чёрными, глубокими словно колодец, глазами. Похоже, она приехала в Баку после недавних событий из какого-то совершенно глухого аула. Незнакомка некоторое время следила за мытарствами Лисы, затем, что-то там для себя решив, сокрушённо покачала головой, поцокала языком и, отложив собственного младенца в сторону, жестом показала, чтобы Лиса передала продолжавшего плакать ребёнка. Та немного поколебалась, но потом осторожно подала ей своё орущее чадо. Удивительно, но у объяснявшейся жестами женщины малыш сразу успокоился. Он сам разыскал сосок и с жадностью принялся сосать, громко причмокивая. На случившееся на их глазах чудо в изумлении уставилась вся палата. Женщины облегчённо выдохнули и заключили, что раз грудь взял, теперь и есть будет, и жить будет тоже. Счастливая Лиса держала палец у губ, умоляя не тревожить их, — не дай Бог, ребёнок передумает! А нерусская молочная мама спокойно похлопывала мальчишку по попке, приговаривая что-то и вовсе непонятное. Не по-русски. На каком-то диковинном местном диалекте. Потом она что-то несколько раз сказала Лисе. Та, не поняв из сказанного ни словечка, лишь согласно кивала. Словно китайский болванчик с фарфоровой головой.

— Она говорит, чтобы ты сына Михаем назвала, — в конце концов перевела одна из соседок.

— Да, конечно… — завороженная происходящим, Лиса опять кивнула, соглашаясь с озвученным условием, прекрасно осознавая, что имя у мальчика будет совсем другое, и что сейчас она бессовестно врёт…

— А ещё говорит, чтобы ты уезжала отсюда! Быстро уезжала. Вместе с ребёнком и мужем. Если не уедешь — много горя переживёшь, и мужа потеряешь, и родителей…Совсем одна останешься… — добавила соседка-переводчица.

«Врёт! — решила Лиса по поводу пророчеств странной женщины. — Значимость на себя напускает. Родители уже полгода как уехали. Что с ними может случиться, если их здесь уже нет? Тоже мне предсказательница!»

— Она говорит, чтобы ты сына Михаем назвала, — перевела одна из соседок.

— Да, конечно… — заворожённая происходящим, Лиса была готова согласиться с чем угодно, даже с этим непонятным условием, прекрасно осознавая, что имя у её сына будет совсем другое, и что сейчас она бессовестно врёт…

Она, конечно же, беспокоилась по этому поводу, но основной причиной испытываемого ею душевного дискомфорта были два куда более серьёзных чувства — ревности и обиды. Лису задело, что давшийся так трудно, с такими волнениями и переживаниями сын принял не её, родную мать, а купился на чужие смуглые соски. Впрочем, пускай! Лишь бы сосал! Остальное — ерунда, даже то, что по этому поводу будут говорить соседки по палате, ставшие невольными свидетельницами произошедшего на их глазах чуда. Потом, когда случившееся немного улеглось в их головах, они, с лёгкой руки странной молочной мамаши, так и прозвали беспокойного и упрямого Сашку — Михайчиком. У него, единственного из всех малышей, теперь было имя. Даже два. И сразу две мамы — молочная и настоящая, — та, которая родила. Остальных младенцев называли по фамилиям их матерей.

В последующие кормления Лиса терпеливо ожидала, пока наестся ребёнок незнакомки, чтобы пристроить своего Сашку следующим. Ожидала, каждый раз надеясь, что молочная мама опять их пожалеет и опять подзовёт лёгким разрешающим взмахом ладони. В ожидании этого момента Лиса чутко замирала, чувствуя как заполошно и неровно колотится её сердечко, — словно у пойманной птицеловом птички… Но соседка звала, каждый раз звала! Мало того, Лиса не без ревности стала замечать, как необычно нежна и заботлива непонятная молочная мама с её малышом. «К чему бы это? Почему это?.. Зачем?..» — тревожили материнское сердце неосознанные страхи. Вспыхивавшую сухим порохом неприязнь Лиса благоразумно гасила, пытаясь не идти на поводу у смутных подозрений, стараясь оставаться спокойной и доброжелательной. Получалось не очень.

В те дни для неё многое было впервые, многому приходилось учиться с ноля. Тогда Лиса ещё не подозревала, что находится в самом начале большой и сложной дороги, именуемой жизненной школой. Что, ступив на неё, придётся меняться самой и менять своё отношение к обстоятельствам, к жизни. Она делала самые первые по-настоящему самостоятельные шаги и не знала, что, как правило, именно они определяет канву куда более серьёзных и значимых событий, и поэтому место, из которого они делаются, умные и прозорливые люди называют началом пути или перепутьем. Дело в том, что существование судьбы или Бога (кто во что верит) не отменяет такой категории как «свобода воли», и любое перепутье — не более чем свидетельство наличия этой свободы. Ну, а то, что от таких «свидетельств» порой кровь горлом, а из-за сломанных рёбер не вдохнуть — это дело житейское. Так сказать, издержки производства. Ничего лишнего.

За что боролись…

Вопрос с кормлением был решён, и дали о себе знать налившиеся до предела груди. Прежде голова была занята иным, и они, хотя и беспокоили, но не так активно. А тут… Приступы боли не позволяли порой двинуть рукой, просто пошевелиться. Пока боль можно было терпеть, Лиса не жаловалась, считая происходящее стыдным, но теперь, похоже, без посторонней помощи не обойтись. Надо признаваться, просить совета.

Собралась с духом, и призналась.

Соседки по палате заохали, вызвали медперсонал.

— Почему не сцеживалась?! — накинулись на неё медсёстры.

— Сцеживалась я… Честное слово, сцеживалась…

— И что?.. Не помогло?..

— Нет…

Медсёстры в замешательстве умолкли.

— А ты кого-нибудь покорми, — посоветовала одна из матерей. — Кто не такой капризный.

— Кого?

— И, правда… Некого… — тут же пошла на попятный советчица.

— Сами не знаем, куда молоко девать, — поддержали её другие женщины.

Ничего удивительного — каждой из них самой хотелось освободиться от не проходящей, распирающей изнутри тяжести…

— Не обижайся, девочка, такую грудь ни один ребёнок не возьмёт! — подытожила общее мнение одна из них.

— А пусть отказную попросит покормить… — предложил кто-то и осёкся.

В палате стало тихо. Часть женщин, словно по команде, принялась укладываться на койки, и всё больше лицом к стене. Остальные активно занялись какими-то внезапно обнаружившимися и, похоже, совершенно неотложными делами. Несколько соседок, переглянувшись, и вовсе вышли из палаты. Старшая медсестра проводила их ироничным взглядом и, обернувшись к Лисе, поинтересовалась:

— Будешь отказную кормить?

— Буду, — кивнула та.

Чтобы избавиться от выматывающей душу боли, она была готова на всё.

— Тогда идём!.. Но смотри — сама согласилась! — уже в коридоре предупредила медсестра. — Плохой ребёнок, порченный. Её никто два раза не кормит. После первого убегают, не хотят больше… — и, сморщив в неприкрытом отвращении лицо, доверительно зашептала. — Армянский ребёнок, злой… Три месяца здесь лежит, никто её не берёт. Мать родила и сбежала. От азербайджанца родила, но он — тоже отказался. Никто её не хочет. Никому не нужна. Садись, сейчас принесу.