Старший лейтенант вместо ответа прохмыкал себе что-то под нос.

– Только из-за одного этого, товарищ командир, они проиграют нам войну.

– Ладно, стратег, – Горшков вновь тряхнул эсесовца, тот тряпично мотнул головой. А чего, собственно, с этим фрицем чикаться? Ведь подвигов у него, наверное, больше, чем достаточно – небось вволю поиграл автоматом на беду нашим мужикам, отправить бы его прямиком на небо. Но нельзя – вдруг от него польза какая-нибудь может быть? Тьфу! – Вставай, гитлерёныш.

«Гитлерёныш» продолжал пребывать в отключке, нижняя челюсть у него отвалилась, повисла и, когда Горшков тряхнул его снова, она железно клацнула – будто сработал капкан.

Сопочка эта, облюбованная и обустроенная фрицами, вполне подходила для наблюдательного пункта: немецкая сторона была видна отсюда нисколько не хуже нашей.

Неожиданно в выси, над людьми, в воздухе послышался тихий шорох, будто неспешно посыпался песок, вытекающий из невидимой дыры, и Горшков с удивлением обнаружил: пошёл дождь. Мелкий, рождающий на зубах оскомину, в котором и промокнуть вроде бы трудно, но именно в такой дождь люди промокают до нитки – хоть выжимай. Горшков выругался, хотел было опять тряхнуть немца, но тот, почувствовав холодный, просаживающий до костей – хуже пронзительного северного ветра, – дождь, очнулся сам, зашевелился, приподнял голову, вяло потряс ею.

– Так-то лучше, – удовлетворённо пробормотал Мустафа, схватил эсесовца за воротник куцего кителька, проверил на крепость, и поволок немца вниз.Старший лейтенант, пригибаясь, стукая себя коленками в грудь, двинулся следом.

У Горшкова радость – из госпиталя вернулся старый опытный разведчик Дульнев. За седые виски, морщинистое лицо и умение находить ответ на любой вопрос его в разведке звали «дядей». Уважительно. Дядя Слава и только так. Даже старшина Охворостов признавал верховенство дяди Славы в разведгруппе и, ежели что случалось, уступал ему – поднимал руки и, улыбаясь, отходил в сторону.

– Господи, Дульнев! – неверяще прошептал старший лейтенант. – Вернулся! А я уж и верить перестал, что ты вновь окажешься у нас – после госпиталя народ в родные части обычно не возвращается.

– А меня уважили, товарищ командир, вернули, – Дульнев поправил пальцами жёлтые от табака усы, – ордена помогли.

Дульнев был награждён двумя орденами Красной Звезды – редко кто из простых солдат их фронта был удостоен двух орденов, в артиллерийском полку таких было всего два человека.

– Молодец, дядя Слава, – Горшков шагнул к Дульневу, неловко обнял, похлопал ладонью по сгорбленной костистой спине, – спасибо тебе, что вернулся! Ты не представляешь, как не хватает в полку разведчиков. Как любил выражаться майор Семёновский – недокомплект.

– Где он сейчас, Семёновский?

– В госпитале с простудой валяется.

– Недокомплект, да-а… – Дульнев покачал головой. – Словно речь о недостаче сапог на вещевом складе. И фуражек…

– А для него мы и есть сапоги и фуражки.

– Из оставшихся все целы, товарищ старший лейтенант?

– Нет. Недавно похоронили Арсюху Коновалова.

Дульнев невольно крякнул, усы у него обиженно завздрагивали.

– Жаль Арсюху… Шебутной был человек. Но такие в разведке нужны. Хотя бы один на взвод.

– Ещё один погиб, из новеньких. Ты его не знал, дядя Слава…

– Всё равно жаль. А смерть, она зар-раза, не разбирает, кто к ней на зуб попадает, новенький или старенький.

Если бы группа разведки пополнилась ещё двумя такими людьми, как Дульнев, то можно было бы больше не беспокоиться, не учить новичков уму-разуму – тем более, никому не ведомо, что из них получится, – а воевать спокойно, таскать «языков» с той стороны фронта и больше никого не искать. Но такие удачи, как возвращение Дульнева в родную часть, были редки.

Хотя война и жестокая штука, Горшков постарался создать в разведке обстановку не то, чтобы домашнюю – к фронтовым условиям это никак не подходит, – а, скажем так – доверительную. Другого слова старший лейтенант подобрать не сумел. Это такая обстановка, когда один человек может в полной мере положиться на другого, опереться на него в твёрдой уверенности, что тот находится рядом, не дрогнет, не прогнётся – не подведёт, в общем.

Ну а всё остальное, как в алгебре, произрастает из одного корня. Из этого самого, что надёжностью называется.

Вечером, когда собрались в кружок около закопченного чайника со сгоревшей ручкой, – чтобы не обжигаться, дужку обвязали берёзовой корой, получилось довольно удобно, но не надёжно, костёрное пламя кору эту при первой же возможности слижет с большим удовольствием, – Соломин потянулся, сыто хрустнул костями и поинтересовался:

– Ну, как там в госпитале было, расскажи, дядя Слава.

– В госпитале – не на фронте, там белые простыни на кровати постелены…

– А как насчёт этого самого? – Соломин сделал руками длинное игривое движение, слепил в воздухе изящную женскую фигурку. – А?

– Глаза в первый же день сделались кривыми, разбежались в разные стороны, – с усмешкой произнёс Дульнев.

Горшков подумал, что хоть Дульнева и зовут «дядей», а лет-то ему совсем немного, чуть-чуть перебежало за тридцать: тридцать два или тридцать три. Седина на висках, да морщины – это всё раннее, приобретённое на фронте – впрочем, с сединой приобретено и кое-что ещё, очень важное, – например, опыт. Дульнев научился всякого фрица, каким бы здоровым он ни был, укладывать воронкой кверху, делал это в полтора присеста, – знал порядочно приёмов и успешно ими пользовался.

От Дульнева не отходил кот, сидел рядом и зачарованно смотрел ему в рот. Слушал. Дульнев гладил кота по голове, будто сына родного:

– Пердунок! Пердуно-ок…

– В общем, я так понял, оскоромился ты, – сказал Дульневу Соломин, – пока мы тут, на передовой, постились.

– А как ты думал, Соломин? – Дульнев остановил на сержанте задумчивый взгляд, сержант не выдержал, отвёл глаза в сторону. Дульнев погладил кота по грязной голове и произнёс ласково: – Пердуно-ок.Хорошо было в тот вечер, а главное – на передовой было тихо…

Тишина та удивительная скоро закончилась – заворочалось, заворчало что-то в небе, в земле, внутри и на самой земле, на поверхности, завозилось грозно и тяжело, заездило, заработало челюстями, и не приведи аллах угодить в эти челюсти живому человеку.

По оперативным данным, первыми должны были выступить немцы и раздавить нашу передовую линию, но наши начали наступление на два часа раньше фрицев – открыли в предрассветном тёмном сумраке такой огонь, что, минуя все переходные стадии, тут же наступил день.

Старший лейтенант вместе с корректировщиком огня Артюховым, Мустафой и Соломиным занял наблюдательный пункт на нейтральной сопочке. Немцы после потери двух своих человек сюда больше не совались – поняли, в чём дело, и посчитали этот промысел опасным. Артюхов поднял на уровень кустов стереотрубу, замаскировал её, нахлобучив на кусты несколько густых метёлок и привязав их проволокой.

Когда громыхнули наши пушки и над высоткой, уходя на немецкую сторону, пронеслись первые снаряды, корректировщик уже был готов к работе. Разведчики – тоже.

Цели, которые должны быть накрыты 685-м артиллерийским полком, Горшков знал хорошо – дважды ходил на ту сторону. Проверил их, нанёс на карту, координаты передал в штаб. Так что осечек быть не должно.Снаряды прошли низко, так низко, что захотелось с головой вжаться в землю, стать с ней единым целым, обратиться в мышку-норушку, в таракана, в крота, но наблюдатели не имели права обращаться в кротов.

Первый же залп лёг на артиллерийские позиции немцев – редкое везение, поднял в воздух одну из пушек, у которой то ли колёса оторвались, то ли их вообще не было – без колёс пушка походила на какой-то странный станок. Артюхов этим залпом остался доволен – хорошо положили мужики снаряды, тёмное небо стало рыжим от огня, а вот со вторым залпом дело обстояло хуже, снаряды вспахали пустое пространство… Артюхов оторвался от стереотрубы, с досадою выругался.