– …портки стира-ать!

– Вот те раз, – изумился дед Елистрат, – я-то вглядываюсь-вглядываюсь, вижу, дюже знаком гармонист-то, а вот кто этот игрун – понять никак не могу. Теперь ясно: Кланька это. Кланька Овчинникова. Слышь?

– Ты мне песню не перекраивай, – раздался тем временем Татьянин голос, – не надо. Как люди её сшили, такой пусть и поётся.

– Но ведь… матерщина же! – Клава Овчинникова растянула меха пошире, гармонь гаркнула суматошно, и что ответила Татьяна Клавке, не было слышно. Снова зазвучала частушка.

И таким одиночеством, бедой, тоской и слезами повеяло от высокого Татьяниного голоса, от всего спектакля, который она устроила вместе с Клавой Овчинниковой, что дед Петро, попытавшийся было что-то сказать, так ни слова и не выговорил, а дед Елистрат Иваныч закашлялся, будто в горло ему попал табак, стёр с глаз мутные тёплые слёзки, закряхтел.

Вскоре деды снова принялись изучать фронтовые сводки. Почтарь Козырев как раз свежую «Правду» привёз.

А Татьянина песня тем временем угасла, и тишь повисла над Никитовкой. В тиши этой будто вымерло, преставилось всё живое: все травы, злаки, кусты, деревья, птицы. Было боязно даже пошевелиться.Дед Елистрат поднял голову, возвращаясь на круги своя из стратегических размышлений, будто с заиленного дна бучалы – речного бочага – на поверхность вынырнул, посмотрел незряче на своего собеседника, продолжающего бубнить под нос что-то своё, прислушался к недоброй тиши, понимая и не понимая её…

Всё бы хорошо складывалось у Шурика, да вот… Несколько проблем он всё же не мог решить. Прежде всего – школа. Те, кто учился в младших классах, уже начали заниматься, долбили школьные премудрости, а те, кто постарше, занятия пока пропускали – надо было ведь помочь колхозу справиться с осенними делами.

Но школу никак нельзя было откладывать на потом, на послевоенное время – нужно тянуть учебу, вот Шурик и маялся, так и этак старался что-нибудь придумать, но, увы. В конце концов его вызвал к себе директор школы. Надо заметить, что в Никитовке вот уже третий год действовала десятилетка, колхоз на собственные денежки её построил, урезал себя в другом, но школу всё-таки возвёл видную. Постарались никитовские мужики и бабы. Директором школы работал одноногий учитель Тарасов, присланный сюда с Севера, из-под Туруханска; был он человеком смирным, дело своё знал, и хоть ни с кем в деревне не якшался, не дружил, в душу не влезал, никитовцы относились к нему хорошо.

– Я понимаю ваше положение, Александр, – директор сцепил руки, глянул в окно на деревенскую улицу с низкими деревьями, которые хоть и нестарыми ещё были, но выше вырасти не могли – их губили горькие солончаки. Поёжился невольно, будто и в него, как в дерево, вошла земная горечь. Спросил: – А как вас по отчеству? Неудобно ведь… всё-таки председатель колхоза.

Шурик улыбнулся тихо, по-ребячьи смущённо, и директор, уловив эту улыбку, сгорбился, жалея Шурика: непосильная ноша досталась.

– В общем, давайте, уважаемый председатель, поступим так: когда не сможете бывать на уроках, – Тарасов сдавил пальцы, суставы у него захрустели. Хоть и сух и смирен был Тарасов, а силу в руках имел, – ну, дела колхозные прижмут или в район вызовут, в общем, всякое бывает – предупреждайте меня. Обращать внимания на пропуски не будем. Но просьба к вам, Александр – предметы знать обязательно, поблажек тут быть не должно. Лады?

– Лады, – согласился Шурик Ермаков.– Если что-то непонятное встретится, консультация понадобится и прочее – также милости прошу. Не стесняйтесь, Александр, лишний раз обращаться. Буду рад видеть.

Как Шурик и предполагал с самого начала, со взрослыми, с мудрыми, всё знающими стариками, с бабами и молодайками, даже с острой на язык Татьяной Глазачевой у него споров-раздоров не возникало – не станут же они подсекать под корень человека, которого сами выбрали в председатели?! А вот с ровесниками дело хуже обстояло. Не слушалась пацанва Шурика, и всё тут. Он и так пробовал переломить их, перетянуть на свою сторону, и этак, но пока впустую – не получалось у него ничего. Если рядом оказывались взрослые, они подсобляли председателю, окорачивали школяров, если же он оставался с пацанвой один на один – худо было, отказывалась братва выполнять распоряжения Шурика, хоть убей, и он бледнел худым упрямым лицом; сжимал кулаки, но ничего поделать не мог – не драться же с ними, в конце концов! А потом, они ведь могут собраться и так отметелить председателя Ермакова, что… Нет, драка – не то, драка тут никак не проходит.

Как-то случилась надобность поехать в райцентр. Доброе дело выпало – Никитовке выделили соль и мыло. И хоть пока у всех имелись запасы: была и соль, было и мыло, председатель решил отрядить телегу – заначка карман не трёт. Наступит день, точно ведь наступит, чувствовал Шурик, когда и то, и другое понадобится позарез, станет таким же нужным, как и хлеб, как сахар и спички, как сортовое зерно.

Под руками никого не было, наряды на работу все уже получили и разошлись по своим местам. Шурик вышел из правления, к которому никак не мог привыкнуть: дом был громоздким, страшноватым, в нём слишком много было места, и всегда ощущалась пустота, которую ничем нельзя было заполнить. На улице Шурик увидел Вениамина и Юрку Чердакова. Они резались в «чику» – били шайбой по стене, стараясь, чтобы в отскоке она попала в горсть монет, стопкой возвышавшихся в центре нарисованного прутом на земле квадрата.

– А вам что, мужики, наряда не досталось? – спросил у них Шурик, сознательно делая ударение на слово «мужики», он ведь больше ни к кому не мог так обратиться. Почувствовал неловкость – наверное, напрасно он произнёс это самое «мужики», ухмылки сейчас пойдут, недоумённое пожимание плечами, закатывание зрачков под лоб.

И точно – Юрка Чердаков растянул губы, обнажив редкие, древесного цвета зубы. Он курил, – и курил уже года три, – поэтому молодые, неокрепшие зубы охотно впитали в себя никотин, пожелтели и теперь, наверное, никогда их не отбелить, не отчистить.

– Мы тебе не мужики, не подлизывайся, – сказал Юрка.

– Я не подлизываюсь.

– Говори, чего надо? – подал голос Вениамин, хмуро примеряющийся шайбой к стенке, прикидывая, попадёт она в стопку монет или не попадёт. Делал он это долго, основательно, будто холст на несколько частей разрезать собирался, но вот тень с его лица соскользнула, рот раздвинулся в победной улыбке, Вениамин ударил, да, видать, в последний момент дрогнули пальцы, и шайба, неожиданно закувыркавшись в полёте, будто воробей, подстреленный из рогатки, косо врезалась в землю. – Тьфу, чёрт, – выругался Вениамин, добавил ещё несколько крепких словечек. Обозлился на Шурика: – И ты тут ещё под руку! Беспорточный председатель!

– Нет, Веня, не игрок ты, не игрок, – рассудительно проговорил Юрка Чердаков, – на «чике» тебе разбогатеть не удастся. Ты бы спросил у Юрия Степановича, – он коротко склонил голову в поклоне, – как лучше ударить, я бы тебе посоветовал: чуть ниже надо взять. Немного, на две щепоти всего ниже. Понял, чем дед бабку донял?

Он вёл разговор так, будто Шурика не существовало вовсе, будто не стоял он рядом с ними.

– Вот сейчас я покажу тебе класс высший, лётный. Гляди!

Юрка примерился шайбою к грубо отёсанному бревну, сплошь в застругах, выбрал место поровнее и ударил почти без всякой прикидки. Шайба, тускло блеснув в воздухе, поддела посверкивающий столбик монет ровно посредине. Подсеченные монеты, коротко подпрыгнув, вылетели за пределы рисованного квадрата. Это был действительно удар высшего класса. Точную руку имел парень, ничего не скажешь. И навык, чувствуется, был – не одного и не двух школяров в Никитовке Юрка Чердаков обыграл. Опустившись на корточки, он собрал рассыпанные деньги. Когда поднимался, столкнулся взглядом с Шуриком.

– Ты еще здесь? Не надоело стоять? Давай, прими участие в «чике». – Юрка широко повёл перед собой рукою. – Если деньга у тя, конечно, водится. Ежели нет – па-пр-рашу не мешать.

Шурику в грудь будто свинцовая пуля, выпущенная из ружейного ствола, вошла, обожгла болью лёгкие, низ горла, сердце, завертелась, заскользила в крови. Он закинул руки за спину, впился ногтями в мякоть ладоней, но боли не ощутил, надавил сильнее и лишь спустя несколько секунд почувствовал, что из-под ногтей сочится кровь, а следом возникла и запоздалая боль. Лицо его налилось краской, шея набухла под воротником, и Шурику стало нечем дышать. В следующий миг он вытащил из-за спины правую руку, сунул пальцы за воротник, оборвал верхнюю пуговицу, костяная кругляшка бесшумно свалилась на землю. Сделалось легче. Лишь в глазах, светлых, глубоких, с верткими рыбешками, плавающими на дне зрачков, кипела злость. Злость, перемешанная с болью.