Оглядел мрачную стылую кучу железа, покрытого изморозью. А может, это и не изморозь – просто сквозь щели в крыше просыпался мелкий, как пыль, снег, способный проникать через что угодно, даже, кажется, через поры. Вздохнул – худо, когда возникают такие видения, пользы от них никакой, а в душу врезаются сильно. Потом наступает, какими-то медленными мелкими шажками надвигается пустота, и вот падаешь в неё, будто в глубокую, гулкую яму и не за что зацепиться, нечем эту пустоту заполнить.

В голову вдруг пришла неожиданная мысль: а не имеет ли всё это мёртвое, зубчатое, колченогое железо какое-нибудь отношение к ржавой, похожей на обезглавленное лошадиное тело, туше локомобиля, стоящей здесь же, за стенками сарая, а? Шурик выдохнул на руки пар, грея их, поёжился, прислушиваясь к бойцовскому свисту ветра за стенками: колготился ветер, разбойничал, свистел недобро, сдирая пригоршнями, а то и целыми охапками снег с земли, ухал, натыкаясь на твердь препятствий, – не хотелось Шурику выбираться из сарая. Тут хоть и холодно – так же холодно, как и на улице, но ветра, прошибающего насквозь, злого, всё-таки нет.

Шурик посмурнел, обнаружив в себе квелость – ой как не к месту это желание теплоты, сонного покоя, скоро потянет у мамкиной титьки погреться: не дело это для взрослого, считай, мужика, председателя колхоза, не дело… С силой вдавливая пальцы в кожу, провёл рукою по лицу – надо было выбираться наружу из этого чёртова промёрзлого сарая, прикинуть хотя бы на глаз, подойдёт, допустим, вон то тяжёлое, сохранившее тёмные следы солидола колесо к локомобилю или не подойдёт? На это худо-бедно сообразительности у председателя явно должно хватить.

Он вышел на улицу, напрягая мышцы и этим стараясь согреться – так, говорят, делают в мороз таёжники. Ветер с воем закружился около него, больно хлестанул по щекам, стараясь опрокинуть, завалить в сугроб – вот сверху накрыл целым возом снега, утопил с головой, загоготал радостно, считая, что прихлопнул человека, будто муху, но тот повозился, повозился немного и выпростался наружу, упрямо потащился вдоль стенки сарая дальше.

Увязая в снегу, чуть ли не по горло проваливаясь в жгучую серую крупу, Шурик попытался определить, понять по торчащим кронштейнам, шплинтам, уголкам, сильно ли раскурочен локомобиль, но разобраться было трудно – тут и сам изобретатель, верно, ничего бы не определил, – груда железа под снегом и есть груда железа.

Шура потряс пустой и звонкой, как старая прогоревшая кастрюля, головой: звон и пустота – это от голода, не ел сегодня с самого утра. От холода он совсем окостенел, оледенел на морозном ветру, – и всё же с трудом раздвинул синие упрямые губы:

– Ни ф-фига, завтра всё равно разберёмся!

Он твёрдо знал одно: этот мёртвый, не прижившийся в своё время в деревне локомобиль – ну что за машина, пыхтит, паром пуляет, отпугивает от себя воробьёв, кур и собак, короче, шума много, а проку почти никакого – этот агрегат надо во что бы то ни стало оживить. Если это удастся, с поддымниками, с ржаными караваями, – с хлебом, словом, будут колхознички, не удастся – придётся голодать. И ладно бы этот год – с нынешним годом всё ясно как божий день: из земли, из снега, из сена, застрявшего на полях, хлеба не испечёшь, а уж и следующая зима будет голодной – зубы на гвоздь за ненадобностью как пить дать вешать придётся.

Вот Шурик и прикинул… Ведь хлеб в район можно сдавать в первичном, так сказать, виде, необработанным – зерном, а можно и молотым – мукой. Причём муку даже охотнее принимают, чем зерно, – возиться не надо, молоть, тратить время, когда есть мучица – засыпай её в бадью и меси солдатам на обед душистые крутобокие караваи. И вот какая вещь – от помола ведь отруби остаются, они фронту, солдатам не нужны – не мука же! А эти отруби можно в дело пустить, смолоть их ещё раз и выпечь хлеб. Здесь, в голодном тылу! Настоящий, духмяный хлеб – не какой-нибудь «фанерный», что с опилками и с сеном пополам, а настоящий, вот ведь как!

Но для этого необходимо иметь мельницу – не кулаком же дробить твёрдые, как картечь, зёрна.

Вот у Шурика и зародился план; он словно лучик света в вечерней мгле, когда солнышко уже за землю ухнуло, а звёзды ещё не раскочегарили свои огни, прорезался. Даже теплее в морозный черствый вечер от этого лучика сделалось.

Утром, спозаранку, когда тьма ещё и не пожижела, Шурик привёл к сараю Вениамина, Юрку Чердакова, двух стариков – Петра Овчинникова и Елистрата Глазачева.

– Ну и для чего мы тут норы в снегу рыть будем? – сиплым, хмурым от недосыпа голосом спросил Елистрат Иваныч, дело его дедовское, спать бы ему и спать в это глухое буранное время, ан нет – ночи сплошь бессонные, гудят старые кости, ноют, прокалывает их холодом и болью, нет ни минуты покоя – случается, целыми ночами дед Елистрат Иваныч глаз сомкнуть не может, вот и хмур он, сиплоголос, под глазами – сизые морщинистые мешки, слезами до краев налитые, ткни в припухлость пальцем и солёная жижка прольётся. Проскрипел: – Баловство это – рытье твоё. Сусличья работа.

– Не баловство, дед Елистрат, – живо возразил Шурик, – под снегом локомобиль схоронен, откопать его надо, – тут он не выдержал взятого поначалу спокойного ровного тона, сорвался, зачастил, окутываясь густым паром, даваясь словами, плюща их, словно шоколадные конфеты, которые пробовал всего лишь один раз в жизни, до войны, мать из района, со слёта передовых колхозниц привозила – и, боясь, что деды, Юрка Чердаков и Вениамин пошлют его к этакой матери (так оно, кстати, и будет, если узнают, зачем ему локомобиль), пустился на военную хитрость: – Из района, военкоматовские товарищи запрос прислали. Говорят, за нашим колхозом локомобиль, и его надо немедленно сдать. Доставить в район. Фронту он понадобился, вот.

– Для каких же это целей, если не секрет? – недовольно пробурчал дед Елистрат.

– Видать, план кое-какой у военного командования на этот счёт имеется, – не замедлил встрять в разговор дед Петро. Похмыкал. Кажется, наступал момент, когда он деда Елистрата сможет подсечь: – Только вона, Елистрат, нас с тобой в известность не поставил. Вот генералы, вошь едреная, совсем от рук отбились, – тут в голосе старика Овчинникова прорезалось такое неприкрытое ехидство, что Елистрат Иваныч, собиравшийся было прикрикнуть на приятеля, застыл в изумлении, будто петух, которого куры погнали со двора, потом, поняв, в чём дело, растянул бледные старческие губы в слабой улыбке, перевёл взгляд на Шурика. Проскрипел:

– Она же ни на что не годится, машина эта. Куча ржавья, а не локомобиль. Навоз. Одни дыры и гниль.

– В военкомате сказали: если неисправен – починить надо. Кровь из носу! И сдать фронту.

– Кровь из носу, кровь из носу… – недовольно, не сходя с места, затопал ногами дед Елистрат. – А если этой кровянки уже нет, вся кончилась, тогда что? – Сипло втянул в себя воздух, в горле у него что-то заклокотало: хоть и крепкую стать имел дед Елистрат, прочно был срублен, а годы брали своё. – И специалистов среди нас нету, никто эту локомобилю не знает. Он, что ли, будет чинить? – дед Елистрат ткнул в своего наперсника жёстким указательным пальнем, выставленным на манер пистолета. – Да он даже ложку, которой суп едят, починить не сумеет. Детскую игрушку от плуга ещё сможет отличить, а шуруп от лошади – нет.

– Насчёт шурупа – это ты зря, – укоризненно произнёс дед Петро, вздохнул печально: опять этот партизан на него нападает! Всё никак угомониться не может, тьфу! Хотел дед Петро разозлиться, да злости не было – растерял, растряс, израсходовал всю за долгие годы.

– Ладно, – смиряясь, махнул рукою дед Елистрат, стряхнул слёзы, собравшиеся в углах глаз, – раз для фронта, то будем раскапывать локомобилю.

Позвали еще ребят из школы на подмогу, но откопали локомобиль лишь к вечеру. Агрегат этот хоть и ржав был, сплошь в коросте, а свищей и дыр, однако, не имел – корпус целый. И погорелостей нет. У Шурика – вот ведь! – надежда затеплилась. Ломами, слегами, подкладывая под бокастую чугунную тяжесть деревянные катки, дружно ухая и роняя на снег пот, передвинули «локомобилю» в сарай, в затишье стен, где от толкотни народа, от тесноты враз потеплело, сделалось веселей, всхлипы, свист ветра стали не так страшны.