Никаких разговоров о цели поездки Шурик со своими спутниками не вёл – и так всё было понятно. Молчание было тревожным и напряжённым: каждому почему-то мнилось самое худшее. Дед Петро крутил головой, по самые глаза укутанный мягким шарфом-самовязом. Петро втихую, тайком от извечного друга-недруга деда Елистрата, занимался делом совсем немужицким: вязал шарфы, варежки, носки и, надо признаться, неплохо подрабатывал на этом. Самовязы его были известны в деревне. Почтарь Козырев, обычно шумный, разговорчивый, тоже молчал, щуря красноватые, в кровяных прожилках глазки, тщетно стараясь разглядеть, нет ли чего подозрительного в намётах снега, в ветряной мути, не увидит ли он где-нибудь задок засыпанных саней или хотя бы знакомую Елистратову рукавицу, либо выпроставшуюся наружу полу одежды.

– Снегу-тоть, снегу, – шмыгнув носом, проговорил дед Петро. Отёр варежками-самовязами глаза и, увидев, что Шурик напрягся спиной, понял, о чём тот подумал, произнёс успокоительно: – Но уже ненадолго это, – затем, увлечённый собственной мыслью, желанием утешить председателя, продолжил с неожиданным воодушевлением: – Скоро ветер должон отпустить, уйдут все ветра в Казахстан, в тамошние степи, и тогда можно будет корм в скирдах забрать. И мороз должон отпустить, не может он долго держаться.

– Ты лучше по сторонам смотри, разговоры на потом оставь, – не выдержав, предупредил Козырев. – Дело сделаем, вот тогда и поговорим.

Дед Петро хотел возразить, но не нашёл что, и лишь слабо махнул рукой, вобрал поглубже голову в шарф, в воротник.

Нет, ничего они не увидели по дороге в хутор, где жила Елистратова дочь, – ни задка саней, ни рукавицы, выковырнутой из сугроба ветром, ни кнута, ни обрывка вожжей, ни лошадиного костяка. Из Крапивного выехали на двух санях, прочесали всю дорогу до Никитовки – ничего и никого. Пусто. Дед Елистрат Иваныч как сквозь землю провалился.

Зимние дни коротки, словно вздох. Едва рассветет, как снова темнеть начинает, прошло ещё немного времени, и снеговая муть неожиданно обрела синюю вязкость, глубину, дорога исчезла, растворясь в предночной теми, и продолжать поиски деда Елистрата было рискованно, пришлось отложить.

– Видать, смолотили моего кореша волки, – грустным голосом заключил дед Петро.

– Ох и язык у тебя, оторвать мало, – замахал почтарь Козырев. – Свят-свят-свят! Какие тут волки? Откель?

Козырев каждый день ездил в райцентр за почтой и тоже, если волки тут объявились, мог видеть их… А раз не видел – значит, никаких волков тут нет.

– Как откель? – не принял козыревских возражений дед Петро. – Из степей, с юга. Оттель пришли, гады. Там-то их, всё равно, что фрицев под Москвой. Только фрицам голову свернули, а эти еще непобитые. А потом, волки – это ж у нас же впервой. Когда Гражданская шла, их тут видимо-невидимо было. Как клопов.

Шурик лишь краем уха слушал разговор стариков, он ещё надеялся хоть что-то найти, но, увы, – кругом пусто, снег да снег. И всё. Никаких следов, ничего от деда Елистрата не осталось. Насчёт волков дед Петро, может быть, прав – у Шурика даже холод по груди пробегал, нехорошо сдавило горло, – Ермаков о том и сам догадывался, потому-то и взял с собою отцовскую одностволку и держал на всякий случай её наготове, забив в казенник патрон с крупным жаканом, каким не только волка, а, кажется, и танк сшибить можно.

Единственный, кто не проронил за всю дорогу и слова, был Юрка Чердаков. После той стычки у правления он больше не задирался, вел себя смирно, хотя в глаза Шурику не смотрел, отводил взгляд в сторону. Присмирел и Вениамин. Но надолго ли хватит этой смирности, Шурик не знал. Хотя недавний ремонт локомобиля и мукомолки вроде бы их примирил. А с другой стороны, вполне возможно, что всё повторится.

– И знаете, – не унимался дед Петро, талдычил и талдычил, борясь с холодом, ветром, ознобом, – случалось в наших краях – в ту пору ещё, в Гражданскую, давно, – что волки людей задирали.

– Как это задирали?

– А так. Одни скелеты обглоданные потом находили.

Почтарь оглянулся на сани, ехавшие сзади, шикнул на деда Петра:

– Вот что! Сзади Елистратова дочка едет, вон! И ты это самое. Кончай при ей про это…

– А рази она слышит?– Всё равно, слышит или нет – завяжи рот, – пробормотал с угрозой Козырев и, увидев, что дед Петро умолк, погрузился в невесёлую думу: мало того, что из своих поездок в райцентр он людям горькие вести доставляет – похоронки идут одна за другой, всё время в Никитовке какая-нибудь баба воет, так теперь ещё, выходит, и ездить опасно стало, раз волки объявились.

Он передёрнулся, неожиданно представив, как на его почтарский возок нападают худые желтоглазые звери со слюнявыми алчными мордами, впиваются клыками в плечи, в руки, в горло, рвут тело, с разбегу прыгают на спину обезумевшей лошади, сбивают её с ног, и она ржёт тоскливо, предсмертно, окропляя кровью снег. Козырев покрутил головой, сбрасывая с себя наваждение – тьфу, чёрт, блазнятся страхи всякие! Ружьё с собою теперь брать надо, – на вооружённого человека волки обычно не нападают, запах горелого ствола они издали чуют, боятся.

– Слышь, председатель, а у тебя другого ружья нет? – осторожно, стараясь, чтобы никто больше не услышал, спросил почтарь.

– Зачем второе-то? У меня и это надёжное.

– Да я на иную тему гутарю. Запасное я имею в виду. Запасное ружьё у тебя есть?

– Во-о! – встрепенулся дед Петро. – Значит, поверил в мой сказ? А? Ладно, я тебе дам ружьё, – милостиво закончил дед Петро. – Есть пиш-шаль у меня. Продуктов мне за это из райцентра привезёшь.

– Какие там продукты? В райцентре так же голодно, как и здесь.

– А вот какие будут, такие и привезёшь.

– Никаких там нет. Если только варёная бумага, – вздохнул почтарь Козырев, – да пряники из фанеры. Продукт такой, что заворот кишок запросто может стрястись.

«Ничего, ничего-о-о, – думал Шурик, оглядывая засиненную пустую обочину, – скоро мукомолку пустим в дело и ту малость хлеба, что ещё не вывезена на фронт, провернём через машину, вот так. Воспрянем тогда, деды, духом, поедим малость. Ничего-о-о, деды».

Лошадь вдруг захрапела, задирая голову, Шурик вгляделся в синие хлесткие космы снега впереди, различил в них жёлтые тусклые огоньки, и у него сразу остановилось, заныло сердце: волки! Но это были не волки, это мерцала подслеповатыми огоньками керосиновых ламп Никитовка.

Дед Петро молодое воодушевление чувствовал недаром – через полторы недели морозы сдали, и наступила оттепель, с капелью, густо посыпавшей с крыш, с торжествуемым криком ворон, в морозы прибившихся к человеческому жилью и затихших было, а сейчас воспрянувших духом, возобновивших свои разбойные полёты в поисках пищи. Потянулись стаи этих страшноватых птиц прочь из деревни.

На огромную стаю ворон, собравшуюся в поле, люди и обратили внимание.

Когда Шурик поехал туда, то обнаружил целёхонькие сани, порванную одежду деда Елистрата, мятую старую шапку с оторванные козырьком и вперемежку конские и человеческие кости.

Снизу, из-под грудной клетки, поднялся застойный тяжёлый комок, обварил жаром горло, заставил жёстко и сильно забиться сердце. Эх, дед Елистрат Иваныч, дед Елистрат! Как же это так? Шурик, окорачивая слёзы, покрутил головой. Значит, точно, – волки, они, гады… Их работа. Шурик не удержался, сглотнул слёзы. Всё, факт налицо – в никитовской округе появились волчьи стаи, мотай это на ус, председатель.

Как бороться с волками, Шурик не знал, но после похорон деда Елистрата наказал всем строго-настрого, в правлении даже бумаги вывесил: людям в одиночку из Никитовки не выезжать, за скотом следить пуще глаза и, не дай, бог, если какая корова погибнет, – виновному потом будет тяжко жить на белом свете. Предупреждение было серьёзным – Шурик, этот пацан, мальчишка, показывал свой далеко не мальчишеский характер, вот ведь как.Затихла спрятанная в степных снегах деревенька Никитовка, притаилась в ожидании весны.

В конце марта, с юга, из степных далей в Никитовку принеслись тёплые ветры, стремительные, бесшабашные, радостные, рождающие в душе какую-то странную лёгкость. Плотный зимний снег начал проседать, покрываться норами, усыхать, будто старый сыр, буквально на глазах, воробьи из забитых сирых комочков, отчаянных борцов со стужей, превратились в громкоголосых нахалов, пристающих к людям, требующих чего-нибудь поесть – хлеба малость иль картошки, а ещё лучше – зерна, деревенские дома прямо-таки помолодели, начали поблескивать чистыми стеклами окон, облупленными, но ещё яркими наличниками, с крыш густо посыпалась на землю капель, прожигая снег до самой травы, – во многих местах зелёной, молодой, сохранившейся с осени.