Оставив Федякина у вагонов, они с дедом Овчинниковым двинулись к тёмному, крытому шифером дощанику, где была размещена железнодорожная контора.

В дощанике было пусто и холодно, железная печушка едва теплилась. К стенке было прикноплено написанное старательной детской рукой расписание дрезины, которая приходила на разъезд дважды в день – утром и вечером. До вечерней ещё было время. Время, чтобы обдумать день вчерашний и день завтрашний. Вспомнить тех, что живы, и тех, кого уже нет, вспомнить детство с его радостными июльскими зорями, ловлей рыбы, пеньем птиц, движением облаков в небе, молчаливой жизнью рослых степных трав, бесшумным бегом зверей, печальными криками сов в ночи, жаркими завораживающими кострами, на которые любят смотреть из темноты пригнанные в ночное лошади, с густым медовым запахом распускающихся цветов, с весёлыми покосами, во время коих пустели, лишались жизни деревни, потому что в них не оставался никто, даже псы-собаки, те тоже уходили вместе с людьми на покос, с тяжёлым звоном поспевающих хлебов и трубным рёвом коровьих стад, идущих на звук жалейки, с горьким духом дыма, в котором коптили жирных осенних уток. Вспомнить всё то, что младшему лейтенанту Александру Ермакову предстояло защищать на фронте, ибо война ещё не кончилась – война шла.И неизвестно было, останется Шурик в живых или нет…