Солнце, поднявшись над горизонтом, начало своими лучами высушивать палубу, отдраенную матросами. Легкий пар поднимался над ней, и, хотя я не мог видеть этого, я слышал легкое шипение, исходившее от досок палубы. Паруса на бушприте белоснежными крыльями закрывали меня от жгучих лучей, но я понимал, что так будет не всегда, и тогда мне придется терпеть невыносимые муки.

Матросы, свободные от вахты, расположились на палубе и занимались своими делами: кто-то чинил одежду, кто-то играл в кости. Но их мысли витали вокруг меня в ожидании забавы. Я видел в их мыслях моих предшественников, корчившихся под палящими лучами солнца. Это было развлечение, а при скучной корабельной жизни – прекрасный повод повеселиться.

– Держу пари, скоро мы будем слушать песни, – со смехом проговорил кто-то из них.

– Да, солнце поджарит нашего друга. И тысяча акул мне в печень, если он не завертится, как вошь на гребне моей бабки, – подхватил другой матрос, расхохотался сухим трескучим смехом и закашлялся.

Они наперебой стали заключать пари, как долго я выдержу пытку солнцем и что стану делать при этом. Несколько матросов подошли ко мне и грубо срезали ножами с меня одежду, оставив только кожаные штаны, не задев при этом шип, по-прежнему, торчащий из моей руки.

Через несколько минут солнечные лучи тысячами огненных игл вонзились в мое тело. Я, закрыв глаза и сжав зубы, молча сносил пытку. Матросы притихли, моего крика они ждали с нарастающим нетерпением, готовые в любой момент разразиться торжествующим смехом. Но я не предоставил им такой радости. Несколько часов солнечный свет заливал палубу, и все это время они ждали, что я не выдержу и закричу. Я молчал: когда-то я сам подставил свое тело солнцу и молча перенес боль, неужели сейчас я не смогу с ней справиться.

Наконец, солнце скрылось за парусами грот-мачты и прекратило мои мучения. Матросы с удивлением посматривали в мою сторону. Я видел в их мыслях даже нечто похожее на невольное сочувствие и уважение. Эти грубые и сильные люди, не знающие пощады и не признающие сентиментальных проявлений души, уважали стойкость и силу.

– Скольких мы перевезли, Билли, и не один из них не мог выдержать солнца. А этот, что-то уж очень тихий. Может, он и не кровосос вовсе? Давай проверим. Подойди-ка к нему, если укусит – значит, вампир, – со смехом проговорил кто-то из матросов.

– Ага, а то привезем, а он и не вампир вовсе, давай Билли, не трусь, может его в команду нужно зачислить, а не к мачте привязывать! – подхватил кто-то еще.

На палубе завязалась шутливая возня. Матросы развлекались, пытаясь подпихнуть ко мне незадачливого Билли. Когда кто-то не рассчитав, толкнул его чересчур сильно, Билли с размаху угодил прямо в меня. Внешне я никак не отреагировал на прикосновение, хотя запах его тела, разогретого потасовкой и жарой, ударил в голову, невольно сжимая мои мышцы и наполняя рот горькой ядовитой слюной.

Билли, в ужасе отскочив от меня, ругался, так, как могут ругаться только матросы. Его товарищи хохотали в ответ и подтрунивали над ним.

Когда все угомонились и дневная вахта, поужинав, расселась на палубе, как всегда бывает в тесной компании по вечерам перед сном, начались разговоры и воспоминания бывалых моряков. Молодые же слушали их, затаив дыхание.

– Помню, года два назад, привели на борт Брукс и Тридвиг молодую вампиршу, – начал один из них, – была бы человеком, на край света пошел за ней. Хороша девка, даже смотреть страшно. Привязали ее, значит, к мачте, а молодежь так и вьется вокруг. Тронуть нельзя – так хоть посмотреть. А она все стонет да охает жалобно так, прямо за сердце тянет. Вот и не выдержал Стиф, ночью подкрался и говорит:

– Что, хочешь – все сделаю, для тебя и жизни не жалко.

А она стонет:

– Шип, – говорит, – руку жжет, нет сил терпеть, вытащи, я никого не трону. Он и поверил, вытащил шип, она ничего, стоит, только стонать перестала. А к утру-то и пропала. Нашли только оковы разорванные, да Стифа мертвого и шип пропал, искали – да где там. Говорят вампиры за такой шип, что хочешь, принесут.

– Да, на острове, когда вампир сбежал, тоже про шип говорили, он им силу дает, когда вытащат. Странно, сначала слабеют, а потом, наоборот, сила приходит.

– Брукс уже лет пятнадцать на Лорда работает, и Тридвига потом привел. Он сколько этих уродов на остров перевез?! И зачем они Лорду?

– Говорят, он их приручает. У него в пещерах уже сотня, наверное, сидит. Может, этот Лорд и сам вампир, его ж никто не видел.

– Был бы вампиром, чего бы на острове-то сидел? И зачем к нему тогда других привозить?

В их мыслях я видел этот остров. Одиноко стоящий посреди океана, он старой шляпой с куцыми рваными полями лагун, лежал на поверхности водной пустыни. Высокая гора, с чашей потухшего вулкана, с крутыми склонами, покрытыми редкими зарослями кустарника.

Посидев еще немного и выкурив трубки (многие из моряков пристрастились к этому зелью, привезенному из Нового Света), все разошлись. Все стихло.

Ночью вахту нес молодой матрос, на вид ему было лет четырнадцать. Среднего роста, с копной давно не стриженных темных волос, торчащих во все стороны от соленого влажного ветра. Его лицо, еще юное, но уже загорелое и обветренное в дальних морских походах, излучало миролюбие и любопытство. Он целый день вертелся возле меня, слушая старых матросов, которые рассказывали о том, как на этом корабле перевозили других вампиров. Мальчишка с интересом поглядывал на меня, я видел в его мыслях, что он потрясен моей выдержкой, и, сравнивая меня с другими вампирами, которых он видел раньше, отмечал мое отличие от них. Его волновал вопрос, правда ли я могу читать мысли и что случится, если я вырвусь на свободу.

– Я не стану пить кровь людей – это не в моих правилах, если это тебя интересует, – ответил я на его мысли.

Он вздрогнул от моего голоса и быстро отошел к борту. В его голове завертелось еще больше вопросов, но он боялся наказания за разговор со мной. Стоя у бакборта и нагнувшись с ведром, чтобы зачерпнуть воды, он мысленно спорил с собой, борясь со страхом и любопытством. Ему очень хотелось узнать, как становятся вампирами.

– Это очень больно и неприятно, как лежать в ледяной воде и не иметь возможности согреться – вся кровь превращается в лед. И очень страшно. Поверь мне, лучше этого совсем не знать, – ответил я на его немой вопрос.

– Как это случилось с тобой, – уже смелей спросил он мысленно.

– Случайно, это длинная история. … И печальная.

– Я слышал, как Брукс говорил, что ты очень ценный, потому, что еще чист, то есть еще не пил кровь людей. Почему? Ведь тебе уже все равно.

– Я не хочу становиться чудовищем.

– Тебе было очень больно, сегодня, под солнцем?

– Да.

– Эй, Тьери, ты чего там возишься? А ну быстро на камбуз! – закричал на мальчишку боцман, перегнувшись через бортик капитанского мостика.

«Надо же – у него мое второе имя», – отчего-то с неожиданной теплотой подумал я о парне.

Уже три недели мы были в море. Матросы, собиравшиеся сначала каждый день возле меня в ожидании представления, поняв, что я не стану их развлекать, перестали обращать на меня внимание, рассудив, что, возможно, мне и не больно вовсе, раз я еще не пил людской крови. Весть об этом, конечно же, вскоре стала известна всем. И это обстоятельство несколько сглаживало их негативное отношение ко мне. Однажды, глубокой ночью, Тьери, подкравшись ко мне сзади, набросил на плечи старую холстину.

– Спасибо, – чуть слышно шепнул я ему.

Утром все сделали вид, что не заметили ее на мне.

Капитан, которого звали Венс Барт, крепкий, суровый человек, отдавал распоряжения зычным громоподобным голосом. Я с завистью наблюдал за матросами, ловко взбирающимися по вантам на реи грот – и фок – мачт. Флейт шел в полный бакштаг на всех парусах.

Окончить школу гардемаринов, мечтать о море, стремиться к подвигам и служению родине – и вот он – печальный конец всем мечтам. Что чувствует человек, потерявший все, к чему его влекло, чему он готов был посвятить свою жизнь? Я чувствовал горькую незаслуженность случившегося со мной, мое сердце не желало принять такую несправедливость. Я знал, что внутри остался тем же романтиком и человеком, влюбленным в море. Что никакие физические изменения не смогут переменить моего отношения к жизни, к людям.