Мгновение бывшие товарищи стояли друг против друга. Лицо в лицо, глаза в глаза.

Нет, Френд, ты забыл, что я шотландец и родина моя не Лондон, всего лишь Инверкидзинг!

Тебе не будет дороги назад, предатель!

Что ж, я буду с честью служить России.

Уже уходя, Грейг обернулся.

Прощай, Френд! Как жаль, что сегодня умер мой боевой товарищ!

В Гибралтаре «Иерархов» нагнала «Надежда Благополучия», за ней следом «Соломбала» и «Венера». Пополнив припасы, бригадир нанес прощальный визит местному генерал- губернатору Бойдому, и русские корабли устремились в лазурные воды Средиземноморья.

Скоро в Порт-Магоне собралась почти вся эскадра. Невзирая на личные обиды, Спиридов денно и нощно обмысливал верный план поиска и уничтожения турецкой силы. Да не тут-то было. Алексей Орлов в очередном письме велел делить эскадру на отряды. Одному из них под началом адмирала велено было идти в греческий порт Виттуло, другому под брейд- вымпелом Грейга в Ливорно, чтобы там принять на борт самого главнокомандующего. Братца Федора Алексей Орлов оставил при Спиридове для догляду.

Спустя несколько часов Магонская гавань опустела, там остался лишь переполненный больными транспорт «Сатурн».

В эти дни Екатерина II писала Вольтеру: «Мустафа запрещал верить в возможность прибытия моего флота в Средиземное море. Он говорил, что это слух, распространяемый неверными для устрашения служителей Магомета. Блистательная Порта, несмотря на свою блистательность, не отгадала этого...»

* * *

Пока Первая русская Средиземноморская эскадра пробивалась через шторма к берегам Греции, далеко на востоке посреди бескрайних степей создавалась Азовская флотилия.

Тянулся к Дону бесконечной вереницей работный люд. Шли целыми артелями: мастеровые и кузнецы, конопатчики и плотники, парусники и канатчики. Вдоль Азовского побережья, рискуя угодить под татарские пули, лазили дотошные гидрографы адмиралтейств-коллегий. Осматривали старые причалы, замеряли глубины, описывали берега и отмели.

Алексей Сенявин* уже побывал зимой 1769 года на Дону и в Таганроге, но пребывание то было непродолжительным. Едва командующий Азовской флотилией покинул Петербург, как сразу там застопорилась вся работа. Пришлось ему вскорости возвращаться и вновь заниматься бумагами, складами и обозами. Но, едва досидев до весны, он засобирался на юг, теперь уже окончательно. Перед убытием Сенявина приняла Екатерина И.

Ваша и Средиземного моря экспедиции есть детища мои, под сердцем лежавшие, исход их благополучный вижу я во снах своих! — говорила ему императрица, поглаживая лежащего на коленях лохматого английского пуделя. — Таганрог и Азов — эти два драгоценных камня должны получить достойную оправу — вашу флотилию, адмирал. Разумеете ли вы это?

Уразумею, государыня, только тесно мне будет средь берегов азовских!

Придет время, — улыбнулась Екатерина, — и увидит российский флаг не только море Азовское, но и Понт Эвк- синский с Боспором. Но уж очень медленно плывет адмирал Спиридов. Может, нерадивость его всему виной?

На Сенявина внимательно смотрели четыре глаза. Первые — с собачьей злобой, вторые — с нетерпеливым ожиданием ответа.

Нет, Ваше Величество, — ответил контр-адмирал твердо, — Григорий Андреевич — моряк искусный, а что плывет не скоро, так только по причине, что суда его починки требуют и служители болеют да мрут...

Про то мне известно! — перебила его императрица. — Но от чего же они мрут?

От горячек и поносов разных, — не моргнув, тут же разъяснил Сенявин.

Фи! От поносов хороша можжевеловая водка. Могли бы набрать побольше да и пить понемногу! — Екатерина поморщилась и, встав, скинула колченогого пуделя с колен.

Шурша шлейфом по паркету, подошла к контр-адмиралу.

Гибралтар нашим морякам казался концом света. Ничто на свете нашему флоту столько добра не сделает, как ваша и Спиридова экспедиции. Все гнилое и закостенелое наружу выйдет, и будет он обточен круглехонько. А я и все россияне будем ждать от вас подвигов на морях южных! Ведь на вас вся Европа смотрит. Вот что вчера я из Франции получила от одного из своих друзей.

Екатерина неторопливо подошла к стоявшей на низком столике шкатулке и, открыв ее, вынула письмо. Щуря близорукие глаза, зачитала по-французски:

«Дай Бог, чтобы Ваше Величество успели завести на Черном море сильный флот. Вы, конечно, не удовольствуетесь продолжением оборонительной войны, и я весьма уверен, что Мустафа будет побит на суше и на море». Это пишет наш друг Вольтер, — проговорила она, положив письмо обратно, — мы все будем молиться за ваш успех!

Не пощажу живота своего! — склонил голову Сенявин и, печатая шаг, покинул залу.

Вице-президент адмиралтейств-коллегий Иван Чернышев, сам собиравшийся убыть послом в Англию, напутствовал командующего Азовской флотилией с теплотой душевной:

Бога ради, постарайся быть достойным имени сына Наума Акимовича. Дерзай, чадо!

Через несколько часов перекладной возок уже вовсю колотил Сенявина по ухабам российских дорог.

За Калугою завернул контр-адмирал в деревушку Комлево к двоюродному брату Николаю.

Был Николай помещиком руки средней, жил скромно. Служил он когда-то, как и все Сенявины, на флоте, но карьеры особой не сделал и рано вышел в отставку.

Встретились братья радостно. Сколько лет не виделись! Говорили несколько часов кряду, за столом сидя.

Покажь-ка, Колька, мне недоросля тваво, — попросил наконец брата Алексей, от разговоров и угощений притомившись.

Николай возражать не стал.

Митька, подь сюды!

Прибежал Митька, худой и рослый мальчик.

А чего, Колька, не сдать ли тебе недоросля своего в корпус? — потрепал по щеке племянника Алексей.

Сенявины в своей деревеньке едва перебивались, и выбирать не приходилось.

Устроить помогу, — продолжал Алексей, — за этим дело не станет, сенявинской же породы малец!

Премногим обяжете, Алексей Наумович, коль какую протекцию сделаете. Он спит-то у нас, весь раскидавшись, да руки за голову закидывает, не иначе, в чины высокие выйдет! — встряла в разговор хозяйская супружница.

Ладно тебе, помолчи! — рыкнул на нее Николай.

Ну, а сам-то ты как, в моряки желаешь? — поинтересовался у мальчика Алексей чуть погодя.

Хочу, дядюшка, ведь я ж сенявинского роду!

Адмирал аж крякнул от удовольствия.

Решено, — сказал, — вези его в корпус!

На следующую зиму отвез Николай сына в Санкт- Петербург, переговорил с ротным командиром, распил с ним бутыль водки, вышел, молча бухнулся в сани.

Прости, Митюха, спущен корабль на воду, отдан Богу на руки! Пошел!

Но все это еще будет год спустя, а пока, трясясь в возке по заснеженным дорогам, продышал Алексей Сенявин в замерзшем окошке «глазок» и смотрел на убегающую дорогу.

Ну-ка, Микола, — толкнул он в бок сочно храпевшего денщика, — раскинь умом, что для предохранения обшивки корабельной от древоточцев надежней будет: шерсть со стеклом толченым вперемешку или мазь смоляная с порохом в пропорциях известных?

Сонный Микола нехотя высунул из-под душного тулупа голову.

Не, пороху не надоть, от ентой гадости завсегда одна беда!

Так и ехали, за Москвой — Калуга, за Калугой — Воронеж.

Воронежский губернатор Маслов настойчиво отговаривал Сенявина от дальнейшей поездки в одиночку, ссылаясь на шайки бродящих по степи татар. Но контр-адмирал был в своих намерениях тверд.

Мне флот строить надобно, а не ждать, пока война кончится!

Пара заряженных пистолетов, резвые кони да российская удаль, что еще надобно? Вперед!

На татар все же напоролись, но отбились и от погони оторвались. Через несколько дней Сенявин был уже в Таганроге. Спрыгнул из возка на черный весенний лед, скинул с плеч шубу, лом в руки — и за дело. Пока местные начальники сбегались, он уже с дюжину лунок прорубил. Тщательные промеры гавани подтвердили предварительные данные — корабли базироваться на Таганрог могут, хотя и с трудом.

А настоящая работа только начиналась. Сенявин трудился днем и ночью, ел в седле, спал, где придется. Заготавливал лес для будущих фрегатов, создавал гавани, выбивал пополнения экипажам кораблей, обговаривал с купцами барташевскими условия поставки орудий... Да мало ли дел у человека, создающего целый флот!