После долгих раздумий Орлов решился на шаг крайний — грузить войска на суда.

Несколькими днями ранее он отправил на поиски Второй эскадры несколько кораблей под началом Спиридова. На остальные погрузили людей и припасы и вывели на внутренний рейд.

Из журнала капитан-комнадора С. Грейга: «Граф Орлов, видя, что с малыми остатками сухопутных войск более ничего нельзя предпринять в Морее, начал думать об уходе из На- варина и о совершенном оставлении полуострова. Для сего он приказал приготовить три транспорта: “Сатурн», “Венеру” и “Соломбалу” — к помещению и перевозу больных и раненых в порт Магон и для их конвоирования назначил фрегат “Надежда”. Начальство над этим отрядом было поручено контрадмиралу Елманову, которому приказано сделать необходимые для того распоряжения по приходу в порт Магон.

9 мая через одного грека получено известие, что турецкий флот из 12 линейных кораблей, нескольких фрегатов и других мелких судов прибыл в Наполи-ди-Романию и намеревается обойти кругом Морею, чтобы атаковать русских в Наварин- ском заливе в то время, как турки, собравшиеся в больших силах в Модоне, нападут на город. В самом деле турки начали показываться в больших толпах на прилежащих высотах, не предпринимая, однако, никаких неприязненных действий. Ко всему этому по совершенном прекращении всякого сообщения с внутренностию полуострова, продовольствие, в котором был уже некоторый недостаток на флоте, стало весьма затруднительно в крепости, где русские войска были почти заперты. Турки отрезали от города воду, испортив водопровод, доставлявший ее с гор. Посему нельзя было более медлить оставлением города, несмотря даже на то что единственное ручательство в успехе состояло в том чтобы, отправив больных и раненых, идти навстречу турецкому флоту и решиться на сражение в открытом море».

С черными кругами — следами бессонницы — под глазами выхаживал Орлов взад-вперед по палубе «Трех Иерархов», рядом курил трубку мрачный Самуил Грейг. Наконец Орлов остановился и, взяв голландскую трубу, навел ее на далекий теперь Наварин. В предметном стекле полыхали пожары. Отложив трубу, граф Алексей обернулся к Грейгу.

Нынче нам остается, Карлыч, только одно — стараться всеми силами прервать подвоз провианта в Царьград да постараться еще, ежели возможно, возвратить державе издержки, употребленные на сию экспедицию.

Прежде всего следует искать Спиридова! — ответил, не вынимая изо рта трубки, практичный Грейг.

В последнюю ночь обороны часть маниотских отрядов прорвалась с боем через турецкий лагерь и ушла в горы. С собой унесли они и священные для горцев знамена повстанческих легионов.

К 23 мая 1770 года в Наварине остались лишь часовые. Расстреляв по неприятелю последние заряды, они скинули со стен пушки, взорвали пороховые погреба и шлюпками добрались до стоявших в бухте кораблей. Чтобы огонь был жарче, корабельные артиллеристы били по городу брандскугелями.

С первым способным люфтом надлежит плыть нам с рейда к острову Цериго, а далее к Кикладам! — советовал Орлову капитан «Трех Иерархов».

Двое суток, поджидая погоду, корабли стояли в бухте, а затем взяли курс на запад.

Выше острова Сапиенца обнаружили паруса. Немедленно сыграли артиллерийскую тревогу. Орудийная прислуга, изготовляя пушки к бою, затыкала уши ватой.

На неизвестном корабле, находившемся на ветре, завидев отряд Орлова, опустили грот-марсель и подобрали фок- марсель, выстрелив при этом из пушки по ветру. Головной «Три Иерарха», находившийся под ветром, в ответ спустил свой марсель и, подобрав грот, пальнул из двух пушек против ветра. На этом ритуал опознания завершился. Неизвестный корабль оказался «Ростиславом», только что закончившим свое затянувшееся плавание вокруг Европы*.

За Сапиенцей Орлов разделил отряд. «Надежда Благополучия» с частью транспортов под флагом контр-адмирала Елманова взяла курс на Ливорно, имея на борту наваринских обывателей, больных и раненых. Остальные же отправились на поиск спиридовской и эльфинстонской эскадр.

Сам граф Алексей писал в эти дни императрице письма безрадостные: «Ныне не остается мне другого, как стараться запереть подвоз провианта в Царьград и стараться еще, если можно, возвратить государству издержки, употребляемые на сию экспедицию».

Он белыми взмахнул крылами По зыблющей равнине волн,

Пошел, — и следом пена рвами,

И с страшным шумом искры, огнь...

Г. Державин

С уходом из Кронштадта Первой Средиземноморской эскадры забот там не убавилось. Теперь адмиралтейство, торопясь, готовило в далекое плавание следующую — Вторую эскадру.

Уже с 6 июля 1769 года адмиралтейств-коллегия затребовала из Ревеля три линейных корабля и два фрегата, которые надлежало снаряжать в экспедицию. В состав эскадры определили корабли: «Саратов», «Тверь», «Не тронь меня», фрегаты «Надежда» и «Африка», пинки «Чичагов», «Святой Павел», «Депровиденц».

Командующим эскадрой был назначен контр-адмирал Джон Эльфинстон, англичанин, всего лишь несколько месяцев назад прибывший в Россию в скромном звании капитана 1-го ранга. Секрет назначения, однако, раскрывался весьма просто — благодетельствовал Эльфинстону не кто-нибудь, а сам президент иностранной коллегии Никита Панин.

По-русски к началу похода новоявленный командующий знал два слова. Первое — «сволош» — употреблялось исключительно для завязки разговора с подчиненными. Вторым — «пшел» — он завершал свои беседы. Немного позднее овладел англичанин еще одним. Слово было хлесткое, как удар хлыста, а потому произносил его Эльфинстон с особым удовольствием, громко и четко выговаривая каждый слог: «Ско-ти-на!»

Назначение на столь высокий пост невесть откуда взявшегося ландскнехта глубоко оскорбляло патриотические чувства русских моряков. И если в кают-компаниях высказывали свое недовольство вполголоса, то на батарейных деках, не таясь, говорили об измене. Вдобавок ко всему добился англичанин производства «сверх комплекта» в мичманы своих сыновей, благополучно поживающих в Англии.

На прощальной аудиенции, данной Эльфинстону перед отплытием, Екатерина обещала ему полную самостоятельность в действиях*...

Толстый и важный Панин наставлял своего протеже несколько по-иному:

Алехана Орлова не бойся. Ежели что, извещай меня, а я уж на сего душегуба управу сыщу. Отписывать мне надлежит о каждом его шаге. В том твою главенствующую задачу и мыслю!

Зная милость государыни к Эльфинстону, того наперебой зазывали в великосветские салоны. Сидя там, долго и умно рассуждал контр-адмирал о своих видах на морскую войну.

Эскадру в плавание готовил тем временем Семен Мордвинов.

Эльфинстон появился на кораблях лишь перед самым уходом. Появился — и разнос учинил капитанам неслыханный. Первым возмутился, не вынеся оскорблений, капитан «Не тронь меня» Степан Хметевский. Его поддержали все остальные.

Здесь не пиратская лайба, а корабль российский! — бросил с вызовом Степан.

Ско-ти-на! — ревел в ответ красный как рак Эльфинстон.

И тогда, дружно послав флагмана в весьма не близкие края, капитаны разошлись по своим кораблям. Не испугался даже трусоватый капитан «Твери» Игнатьев, по прозвищу «Дадон неуклюжий».

Взбешенный столь ярко выраженной нелюбовью к своей особе, Эльфинстон поднял шум. Скандал разразился небывалый. Разбором дела занялась сама императрица, и членам адмиралтейств-коллегий пришлось несладко.

«Мятежных капитанов» по всем законам ожидали разжалование и бессрочная каторга, но на их защиту, презрев личные интересы, встал Семен Мордвинов. Честь ему за это и хвала!

Вызванный для разбора дела к Екатерине, он заявил громогласно:

Матушка! Накажу подлецов своею властью, а менять их не надобно, уж больно в деле морском искусны да опытны сии мореплаватели!

И это у тебя, Семен Иванович, самые лучшие? — искренне удивилась императрица.

Истинно так, матушка! — не моргнув глазом, ответил Мордвинов. — Одно слово — орлы!